Я стоял перед дверью с ключами в руках. Неожиданная развязка

Обо всём этом я узнал через час после того, как сошёл с поезда, держа в кармане удостоверение УБД и купленный по дороге букет белых хризантем для неё.

Поезд прибыл в полночь. Я стоял на перроне и смотрел на знакомый до боли вокзал с облупившейся краской и той же самой разбитой лавочкой, на которой мы с пацанами пили пиво после выпускного. Два года прошло, а здесь будто и не менялось ничего.

Только внутри меня теперь было по-другому, совсем по-другому. В кармане разгрузки лежало удостоверение ветерана, две медали и фотография матери, которую я таскал с собой через все нули. Через Запорожье, через Соледар, через госпиталь, где врачи собирали меня по кускам после того самого прилёта.

Я выжил и наконец-то вернулся. И теперь до дома оставалось каких-то 20 минут пешком через весь город. Я специально не звонил, так как хотел увидеть её лицо в ту секунду, когда она откроет дверь и просто рухнет мне на грудь.

Хотел почувствовать запах её пирогов, услышать, как она назовёт меня «сыночек». Хотел, чтобы она перекрестила меня на пороге, как делала всегда, когда я уходил. Глупо, конечно, ведь для мужика, который прошёл мясорубку, такие мысли вроде бы не солидные.

Но мать — это святое. Это единственное, что держало меня там, в окопах, когда становилось совсем погано. Я поправил лямку армейского рюкзака, переложил букет в другую руку и двинулся в сторону нашего элитного посёлка.

Странно было называть его элитным, вырос я в обычной хрущёвке. Но когда мать вышла замуж за Романа Сергеевича, всё поменялось. Отчим был человеком с большими деньгами, с весом в городе, с нужными связями.

Он забрал нас из той старой квартиры и поселил в своём особняке. Я тогда уже служил по контракту и видел этот дом только на фотках, что мать присылала. Красивый, дорогой, чужой.

Город спал, только фонари тускло освещали лужи после недавнего дождя, да где-то вдалеке лаяли собаки. С каждым шагом внутри нарастало странное напряжение. Не то предчувствие, не то тревога.

Обычно я доверял своему нутру, оно не раз спасало там, на передовой. Но сейчас я гнал эти мысли подальше. Я дома, всё позади, сейчас увижу мать и все страхи развеются.

Я свернул с асфальта на грунтовку, которая вела к нашему посёлку. Впереди сквозь кроны старых тополей уже виднелись огни, горели окна больших домов, где до сих пор не спали богатые люди этого города. И чем ближе я подходил, тем отчётливее понимал причину своего беспокойства.

Музыка была громкая, тяжёлая, басами бьющая по ушам даже на расстоянии. Она доносилась именно с той стороны, где стоял наш особняк. Странно, ведь мать писала, что отчим уезжал по делам.

Она писала, что скучает и молится за меня каждый вечер. А тут гулянка на полную катушку. И, судя по звуку, открыта ни одна бутылка элитного алкоголя на тысячи гривен.

Я прибавил шагу по темной дороге. Букет хризантем казался теперь каким-то неуместным. Зачем цветы туда, где гремит музыка и, судя по голосам, уже изрядно выпито?

У поворота, где старая ива склоняла ветви к земле, я почти столкнулся с человеком. Женщина вылетела из темноты так внезапно, что мой армейский инстинкт сработал быстрее сознания. Я перехватил букет в левую руку, а правую сжал в кулак, делая шаг назад.

Но уже через секунду я разжал пальцы. «Баба Нина», — выдохнул я, узнав в трясущейся фигуре нашу старую соседку. Она смотрела на меня так, словно перед ней стоял сам сатана.

Ее лицо, освещенное далеким фонарем, побелело до синевы. Пакет, который она сжимала в руках, выпал на землю. Она попятилась, мелко крестясь дрожащей рукой.

«Свят, свят», — зашептала она, сплевывая через плечо. «Нечистая сила, отче наш! Сереженька, не приходи, сынок, не мучай нас, упокой, Господи, душу раба твоего».

«Баба Нин», — я шагнул к ней, и она вскрикнула, закрывая лицо руками. «Баба Нина, это я, живой я». Я взял ее за запястье.

Кожа была ледяной и сухой, как пергамент. Она вздрогнула, уставилась на мои руки, потом на лицо. И вдруг часто-часто заморгала, пытаясь сфокусировать взгляд.

«Живой?»