Я стоял перед дверью с ключами в руках. Неожиданная развязка
— мама вошла в комнату с тарелкой пирожков. «Ешь давай». «Мам, а если мы квартиру купим свою?» — спросил я.
Она замерла. «Какую квартиру?» «Компенсация пришла, деньги есть, можно подобрать что-то небольшое, но свое».
Она села рядом, помолчала, глядя в окно. «А баба Нина?» — спросила тихо. «Нельзя ее одну бросать».
«Так вместе и возьмем», — улыбнулся я, — «трешку, на всех хватит». Мама посмотрела на меня, и в глазах ее блеснули слезы. «Сынок, ты серьезно?»
«Абсолютно». Она обняла меня, прижалась к груди. «Господи, спасибо тебе, за все спасибо».
Я гладил ее по голове. Волосы отросли уже почти до плеч. Мягкие, с проседью, живая, теплая, моя.
«Все будет хорошо, мам. Обещаю». Июнь мы провели в поисках квартиры.
Объездили полгорода. Посмотрели десятки вариантов, пока не нашли ту самую. Трешка на первом этаже, но зато с отдельным входом и маленьким двориком.
Бабе Нине понравилось, что земля есть, можно цветы посадить. Маме — что кухня большая, светлая. А мне? Мне просто понравилось, как они улыбались.
Въезжали в июле, соседи помогали таскать вещи. Кто-то принес домашний пирог, кто-то рассаду для палисадника. Я смотрел на эту суету и думал.
Вот она, жизнь. Настоящая. Та, за которую мы воевали.
Вечером, когда все стихло, я вышел во двор. Сесть на лавочку, закурить, хотя бросил еще в госпитале. Просто сидеть и смотреть на небо.
«Сынок», — мама вышла следом, накинув легкую кофту, — «не замерзнешь?» «Нет, мам, тепло». Она села рядом, взяла меня за руку.
«Спасибо тебе». «За что?» «За все: за жизнь, за то, что есть ты».
Я обнял ее за плечи. «Это тебе спасибо, что дождалась». Звезды над головой горели ярко, по-летнему.
Где-то вдалеке пели соловьи. Мирное небо, теплый вечер, родные люди рядом. Я закрыл глаза и вдохнул полной грудью.
Воздух свободы. Воздух жизни. Воздух дома.
Два года пролетели, как один миг. Испытательный срок закончился, судимость снята. Я больше не числился преступником.
Просто человек. Просто Андрей. Просто Север, который когда-то вернулся с той стороны и отвоевал у судьбы самое дорогое.
Мы обжились в новой квартире. Баба Нина развела во дворе настоящий рай. Розы, пионы, какие-то неведомые мне цветы, названия которых я даже не пытался запомнить.
Мама занялась кулинарией и, кажется, кормила теперь полрайона. Соседи захаживали на огонек все чаще. И наш двор потихоньку превратился в место, где всегда пахло пирогами и слышался смех.
Я работал в клубе. Мои пацаны, уже не пацаны, а парни 17-18 лет, разъехались кто куда. Кто в армию, кто в училище, кто просто искать свою дорогу, но многие звонили, писали, приезжали в гости.
Для них я был не просто тренером. Я был тем, кто когда-то сказал им правду: «Я вас не учить пришел, я пришел рассказать, как выживать». И они запомнили.
Новые группы приходили на смену старым. Новые пацаны смотрели на меня с тем же вызовом в глазах, и я снова начинал сначала. Рассказывал, показывал, учил.
Не стрелять, ведь стрелять они и без меня умели, а думать. Думать, прежде чем нажать на курок. Думать, прежде чем поддаться эмоциям.
Думать, прежде чем сломать себе жизнь. Батя, тот самый подполковник Сомов, выписался из госпиталя и тоже приехал в наш город. Говорил, надоел Киев, хочется тишины.
Мы часто виделись, сидели на лавочке у моего дома, пили чай. Батя завязал с крепким после ранения. И вспоминали: тех, кто остался там, тех, кого с нами больше нет.
«Ты правильно сделал, Север», — сказал он как-то, — «что вернулся, что мать отстоял, это дорогого стоит». «Я иначе не мог, Батя». «Знаю, потому и говорю».
Отчим писал письма, сначала каждый месяц, потом реже. Просил прощения, каялся, рассказывал, как тяжело ему в колонии. Я читал первые два, потом перестал открывать конверты.
Мама вообще не хотела о нем слышать, для нее он был мертв. Умер в ту самую ночь, когда она сидела на цепи в собачьей будке. Начальник полиции, говорят, не выдержал режима, через год после приговора попал в тюремную больницу с сердечным приступом.
Выжил, но остался инвалидом, дальнейшую его судьбу я не отслеживал, плевать. Прокурор отсидел четыре года из шести. Вышел по УДО за примерное поведение.
В городе его не приняли: ни работа, ни знакомые, ни даже семья. Жена подала на развод еще на первом году срока. Говорят, уехал куда-то в Лес мыть полы в торговом центре.
Туда ему и дорога. Я не злорадствовал, вообще перестал о них думать. Они были как плохой сон, который однажды кончился и больше не возвращался.
В сентябре случилось то, чего я совсем не ждал. Звонок из военкомата. Я даже напрягся сначала: мало ли, повестка?
