Я стоял перед дверью с ключами в руках. Неожиданная развязка

— прошептала она с такой надеждой и таким ужасом одновременно, что у меня внутри все оборвалось. «Живой? Или это я уже того, спятила на старости».

«Живой я, Баба Нин, вернулся, домой иду». Я попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. «Что случилось-то, чего вы бежите?»

Она вдруг вцепилась в мою куртку с такой силой, что я почувствовал, как дрожат ее пальцы. Глаза ее заметались по сторонам, словно она боялась, что каждый куст сейчас оживет и донесет. «Беги, Сереженька», — зашептала она быстро и сбивчиво, задыхаясь.

«Уходи, пока не поздно, не ходи туда. Они ж тебя, они ж тебя схоронили уже. Витя твой, Роман Сергеевич, бумагу принес из военкомата».

«Что погиб ты, геройски, значит, грузом двести. И похоронку той, матери твоей отдал». У меня кровь отхлынула от лица.

«Какую похоронку?» — перебил я, чувствуя, как внутри закипает холодная злость. «Я живой, я здесь». «Знаю, знаю», — закивала она, продолжая озираться.

«Ты послушай, сынок, он как бумагу ту получил, так сразу хозяином себя почуял. Сразу сказал: все теперь мое, и дом, и счета, и мать твоя. Никто мне не указ».

Баба Нина всхлипнула и зажала рот ладонью, будто боялась выговорить то, что знала. «Что он с ней сделал?» — спросил я тихо. Так тихо, что даже сам себя не узнал, ведь голос был чужой, металлический, как лязг затвора.

«На цепь посадил», — выдохнула баба Нина и разрыдалась. «В собачью будку, во дворе, прямо при всех, при своих дружках-прокурорах. Они там сейчас пьют, поминают тебя, а она там, сынок, она там в будке».

Дальше я слушал плохо. Слова падали в сознание, как тяжелые камни, проваливались куда-то в бездну, откуда не было возврата. Я видел только губы бабы Нины, которые продолжали шевелиться, и не слышал ни звука.

В ушах стоял гул, тот самый гул, который бывает перед артобстрелом, когда земля замирает в ожидании ада. «Лысая, вся в синяках, водой дождевой поит», — доносилось до меня. «Господи, прости нас грешных, а они смеются, Сережа, начальник полиции с ними, прокурор».

«Все там, все пьют и делят твое». Я разжал пальцы, выпуская ее руки. Букет упал в грязь.

Белые хризантемы, которые я вез через полстраны, чтобы подарить матери, теперь валялись под ногами, втаптываемые в землю. «Баба Нин», — сказал я. Мой голос звучал ровно, спокойно, слишком спокойно.

«Идите домой, заприте дверь, не выходите до утра». «Сережа, не ходи», — запричитала она, хватая меня за рукав. «Они убьют тебя, там охрана, там оружие».

Я повторил: «Идите домой». Я развернулся и пошел не по дороге, а напрямик, через пустырь, к тыльной стороне нашего забора. Там, где кусты дикого винограда густо оплетают старый кирпич, там, где два года назад я лазил в детстве.

Рюкзак я скинул в кусты, он мне больше не нужен был. Медали и удостоверение УБД потеряли всякий смысл. Впереди, за высоким забором, гремела музыка, они пили за мою смерть.

А я только что родился заново. Тот Андрей, что уходил на фронт, умер здесь, в грязи, у ног старой соседки. Вместо него к особняку шагал Север.

И у Севера был только один вопрос к тем, кто сидел в этом доме. Ржавая цепь, на которую посадили мою мать, выдержит ли вес их сытой, поганой жизни? Забор я преодолел без единого звука.

Два года войны чему-то да научили. Там, под Соледаром, приходилось брать высоты, где каждый камешек под ногой означал смерть. А тут просто кирпичная стена, увитая плющом, и мягкая земля с той стороны, раз плюнуть.

Я приземлился на корточки и замер, вжимаясь в тень. Сердце билось ровно, как часы. Тот самый холодный режим, который включался в голове автоматически, когда рядом свистели пули.

Сейчас вместо пуль была музыка. Тяжелые басы долбили откуда-то из дома, заставляя дрожать стекла в окнах. Слышались голоса, пьяный хохот и женский визг.

Я огляделся, сад утопал в темноте. Хозяин явно экономил на освещении заднего двора. Горел только один фонарь у крыльца, и тот вполнакала.

Остальное пространство тонуло в липкой сентябрьской темноте, разбавленной редкими просветами из окон второго этажа. Запах сырости, прелых листьев и шашлыка ударил в нос. Они там жарили мясо, пили и жрали, пока моя мать…

Я сжал челюсти так, что скулы заныли. Не время, сейчас нельзя выпускать злость наружу. Злость затуманивает взгляд, сбивает дыхание, заставляет ошибаться, а ошибаться нельзя.

Я здесь не за этим. Я двинулся вдоль забора, держась в тени деревьев. Мне нужно было найти ее, увидеть своими глазами.

Потому что часть меня все еще надеялась, что баба Нина ошиблась. Что старая женщина что-то напутала, что этого просто не может быть в 21 веке, в центре Украины. В доме, где я когда-то обедал за одним столом с этим человеком.

Я обогнул гараж и вышел к дальней части участка. Здесь было совсем темно, фонарь сюда не доставал, а окна дома выходили на другую сторону. Только слабый отсвет откуда-то сбоку позволял различать силуэты.

Сначала я увидел будку. Большая, деревянная, с покатой крышей. Ее купили года три назад для немецкой овчарки, которую отчим завел, чтобы понтоваться перед гостями.

Собака сдохла через полгода. То ли отравилась, то ли просто не вынесла такой жизни. Будка так и стояла пустая, всеми забытая.

Теперь она была не пустая. Я замер, вглядываясь в темноту. Внутри будки кто-то шевелился….