Я стоял перед дверью с ключами в руках. Неожиданная развязка
Тишина. «Толян, твою…» Он выругался вполголоса и вытащил пистолет. Ствол блеснул в свете далекого фонаря.
Движения неуверенные, он не чувствовал опасности. Просто тупая привычка ходить с оружием. Он двинулся к гаражу, водя стволом из стороны в сторону.
Фонарик на телефоне слепил его самого, оставляя слепые зоны по бокам. Я вышел из темноты у него за спиной. Он что-то почувствовал: может, шорох, может, просто холодок по коже.
Резко обернулся, направляя пистолет. Но поздно, мой кулак, обмотанный цепью, встретил его челюсть. Глухой звук, и охранник осел на колени, выронив оружие.
Я подхватил его, не давая рухнуть с грохотом, и аккуратно опустил на траву рядом с напарником. Пистолет я отбросил в кусты. Сегодня мне не нужно оружие.
То, что я собираюсь сделать, требует другого инструмента. Я посмотрел на цепь, намотанную на руку. Тяжелую, ржавую, еще хранящую тепло тела моей матери.
Ту самую, на которой ее держали, как дворовую собаку. В доме продолжали кричать. Кто-то требовал свечи, кто-то звонил электрикам, кто-то просто истерил в темноте.
Они не знали, что смерть уже стоит за порогом. Я вошел в дом через кухню. Здесь пахло жареным мясом, дорогим кофе и сладкими духами.
На плите остывали остатки пиршества. В раковине горы грязной посуды. Жили красиво, ничего не скажешь.
В гостиной уже зажгли свечи. Я видел колеблющийся свет из коридора, слышал голоса. Они успокоились, решив, что это просто авария, и сейчас выпьют, посмеются, и все будет хорошо.
Я шагнул в тень за массивной дубовой колонной. Отсюда открывался вид на весь зал. Картина, которую я увидел, заставила меня сжать зубы так сильно, что заболели скулы.
За огромным столом, заставленным яствами, сидели они. Те, кто решал судьбы в этом городе. Те, кого боялись и ненавидели.
Те, кто приговорил мою мать к медленной смерти в собачьей будке. Во главе стола — отчим, Роман Сергеевич. Красномордый, расстегнувший ворот рубашки, с бокалом в руке.
Рядом с ним вилась молоденькая девица в откровенном платье, подливала коньяк, заглядывала в глаза. По правую руку — начальник полиции, Глеб Борисович. Мужчина с тяжелым взглядом и руками, которые привыкли не порядок наводить, а карманы набивать.
Форма сидела на нем мешком, но погоны блестели. Единственное, за что он получал свою зарплату. Напротив — прокурор, сухой, лысоватый, в очках.
Аркадий Викторович, скользкий тип, который умел бумажки так подписывать, что любой виновный становился невиновным. А любой правый — крайним. «Ну что, мужики», — поднял бокал отчим, — «давайте выпьем за упокой, за Серегу. Не уберегся парень, царствие ему небесное».
«Земля пухом», — поддержал начальник полиции, довольно улыбаясь. «Хлопотный был», — добавил прокурор, жуя оливье. «Вечно со своей справедливостью лез, а справедливость, она знаете где?»
«Где?», — спросила девица, хихикнув. «Там, где деньги и власть», — усмехнулся отчим и хлопнул ее по коленке. Она взвизгнула, но скорее для вида.
«Главное, что бумаги мы оформили чисто», — продолжил прокурор. «Мать его признали недееспособной. Теперь все твое, Роман Сергеевич: и дом, и счета, и квартира в центре, ни один комар носа не подточит».
«А с матерью что?», — спросил начальник полиции, наливая себе еще. «А с матерью решим», — отчим понизил голос, но я слышал каждое слово. «Завтра приедут люди из частной клиники, заберут на принудительное лечение».
«Под наблюдение. А там, сами понимаете, психиатрия штука тонкая, сердце может не выдержать». «Аккуратно только», — прокурор поправил очки.
«Чтобы без шума». «Да кто против слова скажет?», — отчим развел руками. «Сын погиб, у женщины крыша поехала, горе — все поймут».
Они засмеялись. Дружно, довольно, сыто. Я стоял в темноте за колонной и слушал, как они планируют убийство моей матери.
Как шутят об этом, как пьют коньяк за мою смерть и делят то, что я не успел даже потрогать. Девица в красном что-то шепнула отчиму на ухо. Он заржал, хлопнул ее по спине, а она захихикала, прикрывая рот ладошкой.
Красивая жизнь. Веселая. Я размотал цепь с руки.
Звенья тихо звякнули, ударяясь друг о друга. В гвалте голосов этого никто не услышал. Я шагнул из темноты на свет.
Не торопясь. Не прячась. Просто вышел и встал так, чтобы они меня увидели.
Девица в красном увидела первой. Ее лицо вытянулось, глаза стали размером с блюдце. Она открыла рот, но вместо крика вырвался только тонкий, сдавленный писк.
«Ты чего, дура?» – обернулся отчим. И замер. Бокал выпал из его руки, коньяк разлился по белой скатерти темным пятном.
Лицо Романа Сергеевича на глазах меняло цвет. Из красного становилось серым, потом белым, как мел. Начальник полиции медленно, очень медленно начал тянуться к кобуре.
Прокурор поперхнулся оливье и закашлялся, хватаясь за горло. «Не может быть!» – прошептал отчим одними губами. «Ты же… ты же… мертв?» – спросил он.
Я стоял спокойно, даже слишком спокойно. Они молчали. Только свечи потрескивали, и где-то за окном шумел ветер.
«Похоронку получили?» – продолжил я, делая шаг вперед. «Груз двести? Поминать меня собрались?»
