Я стоял перед дверью с ключами в руках. Неожиданная развязка
Он замолчал, глядя на темный проем.
Оттуда все еще пахло сыростью и страхом. Пахло моей матерью, которая провела здесь не одну ночь. Я достал из кармана ключ.
Тот самый, что нашел в его кабинете, пока он пил коньяк с друзьями. Ключ от ошейника. «Сними», – сказал я, бросая ему под ноги.
«Сначала с себя». Он смотрел на ключ, не понимая. «Ошейник надень», – пояснил я.
«Тот самый, он в будке валяется, надень и застегни». «Ты с ума сошел!» – закричал он. «Я не буду!»
«Выбирай», – я показал ему цепь, все еще намотанную на руку. «Или ошейник, или я тебя этой цепью так отделаю, что свои тебя не узнают, сам решай». Он посмотрел на цепь.
Потом на темный проем будки. Потом снова на цепь, и пополз. Я смотрел, как он, бывший хозяин жизни, важный человек с деньгами и связями, на четвереньках залезает в собачью будку.
Как шарит там руками в поисках ошейника. Как находит, надевает на себя, застегивает. Металл щелкнул тихо, но в ночной тишине этот звук прозвучал как приговор.
«Вылазь», – скомандовал я. Он выполз, стоял на коленях в грязи, с ошейником на шее. Смотрел на меня снизу вверх, и в глазах его уже не было ничего, кроме страха.
«Теперь слушай сюда», – я наклонился к нему. «Эту ночь ты просидишь здесь, в будке, на цепи, без еды, без воды. Будешь слушать, как воют собаки, и думать о том, что чувствовала моя мать».
Я подхватил цепь, прикрепленную к ошейнику, и примотал ее к тому самому кольцу, которое сегодня вырвал из стены. «А утром приедут люди», – продолжил я. «Те самые, из частной клиники, которых ты нанял, только забирать они будут тебя, и лечить тоже тебя, долго и серьезно».
«Не надо», – прошептал он. «Прости». «Поздно, Роман, ты сам выбрал эту дорогу, когда решил, что можно все».
Я развернулся и пошел к дому. За спиной слышался скулеж. Бывший хозяин жизни сидел на цепи в собачьей будке и плакал.
В гостиной было тихо. Начальник полиции так и сидел на полу, держась за колено. Прокурор не сдвинулся с места, только очки протер дрожащими руками.
Я посмотрел на них, на эти жалкие, перепуганные лица, на людей, которые еще час назад чувствовали себя богами, а теперь дрожали при одном моем взгляде. «Убирайтесь», – сказал я устало. «Оба».
Они не поверили. «Вон», – повторил я, – «пока я не передумал». Начальник полиции вскочил, забыв про больную ногу, и бросился к двери.
Прокурор засеменил следом, на ходу поправляя очки. Через минуту их шаги стихли в ночи. Я остался один, обошел гостиную, задувая свечи.
Поднялся на второй этаж, в спальню матери. Она спала. Я укрыл ее своим рюкзаком, сел в кресло рядом и закрыл глаза.
За окном занимался рассвет. Солнце поднималось медленно, нехотя, словно тоже не хотело видеть то, что происходило в этом доме. Я сидел в кресле и смотрел, как первые лучи пробиваются сквозь шторы, рисуя на полу золотистые полосы.
Мама спала, дышала ровно, глубоко. Впервые за долгое время она могла позволить себе не бояться. Я видел, как разгладились морщины на ее лице, как расслабились плечи.
Даже во сне она улыбалась. Где-то вдалеке завыла сирена. Одна, потом вторая, приближались.
Я не шевелился, просто сидел и ждал. Минут через десять во дворе взвизгнули тормоза, захлопали дверцы машин, зазвучали резкие команды. Шум шагов, много людей, тяжелые ботинки, лязг снаряжения.
Внизу грохнула дверь. «Полиция! В доме работают! Всем оставаться на местах!»
Я встал, подошел к двери спальни и открыл ее. В коридоре уже были люди в бронежилетах и масках. Стволы автоматов смотрели мне прямо в грудь.
«Руки вверх! На колени! Быстро!» Я медленно поднял руки, но с коленями не торопился, кивнув в сторону спальни.
«Там мать спит! Не будите ее!» Командир группы, я видел это по нашивке, сделал шаг вперед, вглядываясь в мое лицо. «Ты Андрей?»
«Я». Он опустил автомат, обернулся к своим. «Отбой! Это наш!»
Бойцы расслабились, но оружие не убрали. Командир подошел ближе, снял маску. Лицо усталое, обветренное, глаза цепкие, военные сразу видят военных.
«Лейтенант Соболев!» — представился он. «Нацгвардия! Поступил вызов о захвате заложников и вооруженном нападении». «Никакого захвата!» — ответил я.
«Мать спит, остальные… Сами разберетесь». Он посмотрел на мои руки. На цепь, которую я так и не снял, на разбитые костяшки.
«Тот самый случай?» — спросил он тихо. «Какой?» «Весь город уже знает!» — он кивнул на окно.
«Соседи все сняли, в интернете уже висит. Про мать в будке, про гостей, про то, как ты вернулся». Я молчал.
Соболев оглянулся на своих, потом снова на меня. «Я попрошу тебя спуститься вниз. Там уже следаки подъехали, надо показания дать, и врачи скорой должны твою мать посмотреть!»
«Только тихо!» — повторил я. «Если разбудите, убью». Он усмехнулся уголком губ и сказал: «Понял, без шума».
Я вышел в коридор. Бойцы расступились, пропуская меня. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с уважением, кто-то просто изучающе.
Внизу творилось что-то невообразимое. Дом был полон людей: полиция, следователи, криминалисты, врачи скорой, какие-то чиновники в штатском. Все говорили одновременно, мелькали вспышки фотокамер, кто-то громко командовал, кто-то что-то записывал.
А во дворе у той самой будки собралась толпа. Соседи, зеваки, журналисты тянули шеи, пытаясь разглядеть, как из собачьего жилища извлекают моего отчима. Роман Сергеевич сидел на цепи уже 6 часов.
Грязный, осунувшийся, с ошейником на шее. Он даже не пытался сопротивляться, когда его вытаскивали, только смотрел в землю и молчал. Врач скорой осматривал его, качал головой, что-то записывал в планшет.
«Гражданин Северов?» Ко мне подошел человек в штатском, усталый, с папкой под мышкой. «Следователь ДБР Морозов, пройдемте, нужно побеседовать».
«Только я сначала на мать посмотрю», — ответил я. «Ее уже осматривают, состояние тяжелое: истощение, переохлаждение, множественные гематомы. Но жить будет».
Я выдохнул. Впервые за эту ночь позволил себе выдохнуть. «Хорошо, пойдемте».
Мы сели в машину скорой помощи, там было тише. Следователь включил диктофон, достал протокол. «Рассказывайте с самого начала: как приехали, что увидели, что делали».
Я рассказывал долго, подробно, ничего не скрывая. О том, как шел с поезда, как встретил бабу Нину, как нашел мать в будке. О том, как отключил свет, как разобрался с охраной, как зашел в дом и увидел их за столом.
О разговоре, который слышал, о том, как они планировали убийство. О цепи, о будке, о том, как посадил туда отчима. Следователь слушал молча, только изредка задавал уточняющие вопросы.
Когда я закончил, он выключил диктофон и посмотрел на меня долгим взглядом. «По закону, Андрей Николаевич, вы совершили самоуправство, нанесли тяжкие телесные повреждения, незаконно лишили человека свободы. Это статьи, по которым можно получить реальный срок».
Я молчал. «Но», — продолжил он, — «учитывая обстоятельства, поведение потерпевших, а также состояние вашей матери, думаю, суд будет к вам снисходителен. Тем более, что весь город на вашей стороне».
«Видели, что там во дворе творится?
