Я стоял перед дверью с ключами в руках. Неожиданная развязка
— перебил я.
Зал зашумел. Судья постучала молоточком. «Прошу отвечать на вопросы».
Я ответил: «Да, осознавал. И сделал бы это снова, если бы пришлось защищать мать». Адвокат подсудимых вскочил, завозмущался, судья призвала всех к порядку.
Потом вызвали маму. Она подошла к трибуне, держась прямо, хотя я видел, как дрожат ее руки. Глянула на клетку, и те трое дружно опустили глаза.
«Расскажите, Анна Петровна, что с вами произошло?» — попросил судья. Мама начала говорить. Тихо, но в зале стояла такая тишина, что было слышно каждое слово.
О том, как отчим изменился после того, как пришла похоронка. Как сначала просто орал, потом начал бить. Как запер в комнате, потом перевел в подвал, а когда соседи стали спрашивать — в будку.
О том, как кормил объедками, как поливал водой, как смеялся с друзьями, глядя на нее. «Я думала, что умру там», — сказала она под конец. «Думала, что сына никогда больше не увижу, а он пришел, спас меня. Если бы не он…»
Она заплакала. В зале зашмыгали носами, даже судья сняла очки и протерла глаза. Потом выступали свидетели.
Баба Нина, мелко крестясь и путаясь в словах, но твердо подтверждая все, что видела. Соседи, которые слышали крики, но боялись вмешаться. Врачи скорой, подтвердившие состояние мамы, эксперты, нашедшие следы побоев.
Начальник полиции пытался оправдываться, мол, не знал, не участвовал, просто зашел на огонек. Но прокурор, настоящий, государственный, быстро разбил его показания записями телефонных разговоров. Отчим молчал, сидел, уставившись в пол, и молчал.
Только когда судья спросила, есть ли ему что сказать, поднял голову и прохрипел. «Виноват. Во всем виноват, прощения прошу».
«Поздно, Роман Сергеевич, поздно». Последнее слово дали мне. Я встал, обвел взглядом зал.
Увидел маму, бабу Нину, незнакомых людей, которые пришли поддержать. Посмотрел на клетку и сказал: «Я не герой, я просто сын. Каждый из вас, если бы увидел свою мать на цепи, сделал бы то же самое, или не сделал бы, тут каждый сам выбирает».
«Я выбрал защищать. Да, по закону я преступник. Но перед Богом и перед своей совестью я чист, спасибо».
Судья удалилась в совещательную комнату. Мы ждали три часа. Мама сидела рядом, держала меня за руку и молчала, а баба Нина все время крестилась и шептала молитвы.
Наконец судья вернулась. «Встать. Суд идет». Мы встали, сердце колотилось где-то в горле.
«Именем Украины», — начала она. Слова лились и лились: статьи, пункты, параграфы. Я ловил только обрывки.
«Признать Северова Романа Сергеевича виновным. Назначить наказание в виде восьми лет лишения свободы. Признать Крутого Глеба Борисовича виновным: двенадцать лет строгого режима».
«Признать Соболева Аркадия Викторовича виновным: шесть лет колонии общего режима». Зал взорвался аплодисментами. Кто-то кричал правильно, кто-то плакал, а я смотрел на маму, которая улыбалась сквозь слезы.
Потом судья повернулась ко мне. «Что касается подсудимого Северова Андрея Николаевича, суд постановил. Учитывая исключительные обстоятельства дела, противоправное поведение потерпевших, состояние аффекта, а также боевые заслуги подсудимого».
«Назначить наказание в виде трех лет лишения свободы условно, с испытательным сроком два года». Я выдохнул: условно, дома, с мамой. В зале снова зааплодировали.
Ко мне потянулись руки. Кто-то хлопал по плечу, кто-то кричал «Молодец!». Мама обняла меня и заплакала: «Сынок! Сыночек!»
«Все хорошо, мам. Я дома». Мы вышли из здания суда под вспышки камер и крики журналистов.
На ступеньках стояла толпа. Человек двести, не меньше, с плакатами, цветами, улыбками. «Андрей! Андрей! Слава!»
Я растерялся, ведь не привык к такому. Мама взяла меня под руку и повела вниз по ступеням. Люди расступались, давая дорогу: кто-то сунул мне в руки букет ромашек, кто-то пожал руку.
Кто-то просто смотрел с уважением. «Поехали домой», — сказала мама, — «баба Нина пирогов напекла, ждет». Мы сели в такси и уехали.
А город гудел, обсуждая приговор и обсуждая меня. Но мне было все равно. Я смотрел на маму, на ее улыбку, на ее живые глаза и думал только об одном: она жива, мы вместе, остальное неважно.
Первое время после суда я просыпался по ночам. Резко, рывком, с колотящимся сердцем и рукой, тянущейся к оружию, которого не было. Привычка, въевшаяся в кровь за два года.
Организм не понимал, что война закончилась. Что можно спать спокойно, что никто не прилетит, не наступит, не ударит. Я садился на кровати, смотрел в темноту и слушал тишину.
За стеной посапывала баба Нина. Где-то вдалеке лаяли собаки. Мирное небо за окном, мирная жизнь.
Адаптация давалась тяжело. Мама переехала ко мне, вернее, к бабе Нине, потому что моего жилья все еще не было. Старушка только обрадовалась: вдвоем веселее, да и за Анной Петровной присмотреть надо.
Они быстро нашли общий язык. Теперь в маленьком домике постоянно пахло пирогами, слышались разговоры и даже смех. Мамин смех, которого я не слышал много лет.
«Сынок, ты бы погулял», — говорила она, видя, что я целыми днями сижу во дворе. Или помогаю бабе Нине по хозяйству, добавляя: «Молодой еще, нечего дома сидеть». «Куда идти-то, мам?»
«В город сходи, с друзьями встреться». «Нет у меня друзей, мам. Сослуживцы далеко, а школьные, сама знаешь».
Она вздыхала и гладила меня по голове, как в детстве: «Найдутся, все наладится». Я не спорил, но внутри было пусто. Та самая пустота, о которой говорят многие вернувшиеся: когда все, что ты умеешь, это воевать, а воевать больше не надо.
И непонятно, что делать дальше. В ноябре позвонил следователь Морозов. «Андрей, привет, не отвлекаю?» «Здравствуйте, нет, нормально».
«Тут такое дело», — он замялся. «В общем, нашли мы тех, кто за матерью вашей в клинику приехать должен был. Врачей этих, из частной психиатрии».
«Они дают показания на отчима, подтверждают, что он заказывал не лечение, а… Ну вы понимаете. Ваш адвокат подаст ходатайство о дополнительном обвинении, еще лет пять ему добавится».
«Хорошо», — ответил я равнодушно, — «пусть сидят». «И еще», — продолжил он, — «вам полагается компенсация, как пострадавшей стороне. Отчим ваш не бедный, имущества много, часть уже арестована, пойдет с молотка».
«Вы можете претендовать на квартиру в центре или на дом. Деньги в гривнах тоже вариант, суммы хватит на все». Я задумался: «А мама как решит, это ей решать».
«Анне Петровне мы уже звонили, она сказала, что не хочет ничего, что связано с тем домом. Даже слышать не желает». «Значит, и я не хочу».
«Тогда денежная компенсация, хотя бы на первое время, подумайте». Я пообещал подумать и положил трубку. Мама, узнав о разговоре, только отмахнулась: «Не надо мне ничего, сынок, лишь бы ты был рядом».
«А деньги заработаете». «Кто заработает? Я? А кто же?»
