Я тайно продала бизнес, но для родни мужа объявила себя банкротом. Утренний звонок, сорвавший все маски
Это означало одно: Дарья Платоновна ждала именно этого звонка и именно сегодня. Архип Максимович Лобов оказался мужчиной, который говорил мало, но каждое слово укладывал так, что оно оставалось в голове навсегда. Он дал три указания: сохранять каждое сообщение и каждый звонок, касающийся денег; ничего не подписывать, даже если будут давить; если семья мужа предложит встречу для обсуждения квартиры или займа — соглашаться, но только в присутствии свидетелей с юридическим образованием. Майя спросила то, что не давало ей покоя с момента подписания сделки: «Может ли Ростислав претендовать на часть суммы? Все-таки пять лет в браке, и бизнес все это время работал».
«Брачный договор, который вы подписали в первый год, относит доходы от предпринимательской деятельности к личной собственности каждого из супругов», — Архип Максимович сказал это с легкой усмешкой. Ирония ситуации действительно заслуживала усмешки. Ростислав сам настоял на этом пункте, рассчитывая защитить собственные будущие заработки, и в итоге защитил заработки жены. «Жадные люди нетерпеливы, Майя Ильинична, и в этом их главная слабость», — сказал он, убирая ручку во внутренний карман пиджака.
«Вам нужно только молчать и ждать. Они выдадут себя сами, причем гораздо быстрее, чем вы думаете». «Я не учу тебя не верить мужчинам, — добавила Дарья Платоновна, разливая чай по трем чашкам. — Я учу тебя не позволять собственной доброте превращаться в петлю на собственной шее. Это разные вещи, доченька, и пора бы уже их различать».
Майя вернулась в квартиру и два дня играла сломленную женщину: передвигалась по комнатам медленно, ела мало, разговаривала еще меньше. Но на третий день не выдержала. Переодевшись в темную куртку и натянув медицинскую маску, она поехала на окраину города, к панельной пятиэтажке, где жили Захар Григорьевич и Стефания Леонидовна Дорофеевы. Она поехала туда, хотя Архип Максимович этого не советовал, а мать прямо запретила. Перед подъездом она заглянула в крошечный магазин, чтобы не маячить у двери без дела.
Там она наткнулась на продавца по имени Филипп Романович — загорелого мужчину лет шестидесяти. Судя по всему, он вел негласную перепись населения всего дома и окрестностей. «Дорофеевы из третьей?» — переспросил он, оживившись с такой готовностью, что стало ясно: разговоры о соседях были его любимым жанром. «Это которые на третьем этаже, с синей дверью. О, милая, это мои «любимые» клиенты.
Оказывается, свекровь каждый месяц с соседкой из-за парковки воюет насмерть, хотя у обеих машины нет. Свекор просроченные акционные товары скупает с таким азартом и выражением лица, с каким другие торгуются за антиквариат. А дочка их третий год ищет себя, хотя ищет она, между нами говоря, исключительно чужой холодильник. Милая, от этих людей даже Барсик дворовый шарахается, а он, между прочим, ко всем идет, даже к участковому, которого весь двор не переваривает».
Майя купила воду, поблагодарила продавца и вошла в подъезд. Она думала о том, что незнакомый лавочник за три минуты рассказал ей больше правды о семье мужа, чем она узнала за пять лет совместных праздников. На третьем этаже дверь квартиры была приоткрыта — то ли от жары, то ли от уверенности, что подслушивать некому. Голоса вылетали на лестничную площадку, не стесняясь и не понижаясь.
«Господи Боже мой, я же с первого дня чувствовала, что эта вся ее коммерция до добра не доведет!» — Стефания Леонидовна говорила на повышенных тонах, и каждое слово отскакивало от кафельных стен подъезда. «Если у нее банкротство, то долги могут и на нас перекинуться, ты это понимаешь? Бизнесвумен нашлась, вот тебе и пожалуйста!» «Тише ты!» — голос Захара Григорьевича прозвучал спокойно, с ленцой, точно он обсуждал замену смесителя в ванной.
«Ну и слава Богу, что детей нет, разойдутся быстро. Разделили, что можно, и каждый пошел своей дорогой». «Пока она в отчаянии, нужно ей пару ласковых слов сказать, обнять по-семейному и убедить квартиру продать», — продолжила Стефания Леонидовна уже тише, заговорщицки. Она перешла почти на шепот, от которого Майе стало хуже, чем от крика: «Деньги с продажи — на наш счет».
«Она сейчас в таком состоянии, что подпишет что угодно, лишь бы кто-нибудь погладил по голове», — коротко и сухо хихикнула Нора. От этого смешка у Майи по спине прошел холодок. «Да ладно, Майка при всех своих мозгах мягкая до невозможности. Пожалеешь ее, погладишь, скажешь, что мы же семья, и она сама все принесет на блюдечке, еще и извинится, что долго несла.
Одна проблема во всем этом», — раздался голос Ростислава, и Майя прислонилась к стене, потому что слышать мужа в этом хоре было больнее всего. «Ее мать. Дарья Платоновна — баба непростая и хитрая, она может устроить скандал, о котором мы все пожалеем», — закончил Ростислав. «Этим я сам займусь», — отрезал Захар Григорьевич так, что возражений не предполагалось. Майя спустилась по лестнице, держась за перила не потому, что ноги подкашивались, а потому что руки искали хоть что-нибудь твердое и реальное в мире, который за последний час окончательно перевернулся…
