Я ушла в никуда, но друг мужа предложил мне то, от чего я не смогла отказаться

«У моей клиентки есть достаточно доказательств, чтобы не только защитить свои права в суде по семейным делам, но и передать материалы в правоохранительные органы и вашим партнерам по бизнесу. Варианта два: вы идете на честный, щедрый мирный договор, или мы доводим все до конца, и вы теряете гораздо больше, чем готовы себе представить».

По словам Софьи, Роман побледнел, адвокат начал заметно нервничать. Они, конечно, попытались сделать вид, что все можно объяснить, что это вырвано из контекста. Но бумаги, суммы, счета — это не разговоры на кухне, их не перевернешь. После этой встречи Роман попытался дозвониться мне снова.

На этот раз я решила ответить — не для того, чтобы что-то обсуждать, а чтобы услышать, как изменился его тон. «Маша, — начал он почти шепотом, — ну что ты делаешь? Мы же можем все решить между собой. Эта твоя адвокатша перегибает палку, пугает меня, все выставляет в самом худшем свете. Ты же знаешь, я всегда о тебе заботился».

Я даже усмехнулась. «Заботился? — спокойно переспросила я. — Это ты называешь заботой: говорить при своих дружках, что я не твоего уровня, и планировать, как выбросить меня из жизни с пустыми руками?» Он замолчал на пару секунд. «Ты все слишком драматизируешь, Маша. Ну, сказал лишнее. С кем не бывает? Мы же семья».

«Семья, — повторила я. — Семья — это когда не крадут у своей жены за спиной и не покупают любовнице квартиру за счет общего имущества». Он вдруг сорвался: «Подожди. Какой еще квартиры? Откуда ты вообще знаешь про Валерию?»

Я ответила холодно: «Я теперь знаю много больше, чем ты думаешь. И скоро узнают все, кому нужно». Повисла пауза. «Маша, давай не будем так…» — начал он опять просящим тоном. «Нет, Рома, — перебила я. — Это ты не будешь. Все, что ты хочешь сказать, говори моему адвокату». Я отключила звонок и тут же добавила его номер в черный список.

Странное ощущение, скажу честно. Как будто одним нажатием кнопки я не просто оборвала связь, а закрыла целую эпоху. После этого подтянулись дети. Сначала были сообщения: «Мама, что происходит? Папа говорит, что ты все уничтожаешь, ты правда наняла адвоката?»

Я какое-то время не отвечала, не потому что хотела их наказать, а потому что хотела говорить уже не с «папиными рупорами», а со взрослыми людьми. Через пару дней на ресепшене отеля мне позвонили: «Мария Александровна, к вам ваша дочь, Дарья».

Я спустилась в холл. Дарья сидела на диване: в дорогом костюме, с сумкой известного бренда, вся — само достоинство. Лицо напряженное, но взгляд все тот же — сверху вниз. «Мам, — начала она без прелюдий, — что ты делаешь? Папа сказал, что ты подала на развод, что наняла каких-то юристов, что угрожаешь ему судами. Это же бред. Он всю жизнь тебя содержал».

Я спокойно села напротив. «Содержал, говоришь?» — «А разве нет? — вспыхнула она. — Ты же никогда не работала. Он обеспечивал дом, нас, тебя. А теперь ты вот так с ним поступаешь». Я достала телефон, открыла переписку, которую прислал мне Роберт, и протянула ей.

«Пролистай. Только не по диагонали, а внимательно». Там были фрагменты разговоров Романа с детьми, в том числе с ней. Фразы вроде: «Мать на шее сидит», «Некомфортно с ней появляться», «Надо уже от нее освобождаться», «Необразованная», «Ничем не интересуется».

Я видела, как у Дарьи меняется лицо. Сначала раздражение — что ты мне показываешь? — потом недоверие: это точно его номер? А потом уже то, от чего у меня самой когда-то перехватывало дыхание, — осознание. «Этого, — прошептала она, — этого не может быть». «Может, Даша, — тихо ответила я. — Это твой отец. Не только мой муж».

Она еще пару минут листала, потом подняла на меня глаза. «Почему ты… почему ты мне раньше ничего не говорила?» — «А ты бы слушала? — спросила я без злости. — Когда последний раз ты интересовалась, как я живу? Ты привыкла верить одной версии — его. Потому что так проще: мама слабая, мама ничего не понимает, папа герой».

Она опустила взгляд. «Я… я не думала. Просто принимала все как есть». — «Вот и начни думать, — сказала я. — А сейчас извини, у меня дела». Дарья попыталась ухватиться за старое: «Мам, но мы же семья…» — «Семья — это когда хотя бы иногда спрашивают: «Как ты?» — ответила я. — Когда будешь готова говорить со мной не как со служанкой при папином образе, а как с человеком, позвони».

Я оставила ее в холле с телефоном в руках и глазами, полными того же шока, который когда-то испытала я, услышав разговор в нашей гостиной. Следующие дни превратились в плотный рабочий график. Софья подала в суд заявление о разводе, где помимо раздела совместно нажитого имущества мы требовали компенсацию за годы моего неоплачиваемого домашнего труда.

Она так и сказала: «Вы тридцать с лишним лет создавали ему условия: дом, дети, прием гостей, выезды, встречи. Без этого он бы половины своих контрактов не получил. Это тоже работа, просто ее привыкли не замечать». Отдельно она подготовила иск о неправомерном использовании общего имущества: каждую копейку, потраченный на любовницу, на ее квартиру, машину, поездки, мы учитывали как ущерб.

Я при этом ни словом не обмолвилась ни Роману, ни детям о наследстве от отца. Пусть дальше живут в уверенности, что я держусь за мужа как за единственный источник денег. Я понимала: придет момент, когда эта карта окажется очень кстати. Роберт время от времени выходил на связь.

В одном из разговоров он сказал: «Похоже, колесо закрутилось. Партнеры Романа уже в курсе по поводу его махинаций. Я передал им часть материалов. Вчера у них было жесткое собрание, его там прижали к стенке. Говорят, его собираются убирать из компании». Я представила, как для Романа рушится то, чем он любил больше всего хвастаться: «Я сам себе хозяин, я создал эту фирму с нуля».

«Его мир сейчас сыплется, — тихо сказал Роберт. — И все только потому, что он недооценил женщину, с которой прожил 32 года». Я положила трубку и поймала себя на странном чувстве. Это не была радость в чистом виде. Скорее ощущение, что справедливость, пусть криво-косо, но находит дорогу.

А впереди уже маячила следующая точка — первое заседание в суде. И я твердо знала: туда я войду уже не той Машей, которую можно унизить в собственной гостиной. Три недели после того злополучного ужина пролетели незаметно, в бумагах, встречах с юристами и моим молчанием. И вот наступил день первого заседания.

Я решила, что раз уж это новая глава моей жизни, то и войти в нее нужно по-новому. Не как жена Романа, а как самостоятельная женщина. Я впервые в жизни записалась к стилисту. Софья дала контакт проверенного специалиста. Со мной возились несколько часов, подобрали светлый брючный костюм цвета теплого айвори.

Аккуратные туфли на невысоком каблуке, сумку — спокойную, дорогую, без кричащих логотипов. Отдельная история — волосы. Всю жизнь я носила их длинными, потому что Роман любил так. Сегодня я сидела в кресле и говорила парикмахеру: «Режьте. По плечи».

Он удивился, но сделал, как я сказала. В итоге у меня оказалось мягкое, современное каре с легкими светлыми прядями у лица. Макияж сделали не яркий, а подчеркивающий, так что в зеркале я увидела не бедную домохозяйку, а женщину, которая четко знает, чего хочет. Эрнест Петрович настоял, чтобы за мной заехал его знакомый водитель на черном «Мерседесе».

Я могла сама вызвать такси, но он сказал: «Сегодня вы должны доезжать спокойно, а не думать о дороге». Я вышла к машине, села на заднее сиденье и впервые за долгое время почувствовала, что не тяну на себе всех и все, а имею право просто ехать и думать о себе. У здания суда я увидела Романа.

Он стоял на ступеньках со своим адвокатом. Выглядел плохо: похудевший, с серым лицом, в мятом костюме. Было видно, что спит он мало и нервничает много. Когда я вышла из машины, его лицо вытянулось. Он уставился на меня так, будто увидел чужую. В его глазах впервые за 32 года я разглядела не злость, не раздражение, а страх.

Я прошла мимо, даже не кивнув. Внутри все дрожало, но снаружи я шла ровно, как будто так и было всегда. В зале заседаний нас посадили по разным сторонам. Небольшая комната. Судья — женщина лет пятидесяти, строгая, с усталым, но цепким взглядом. На табличке значилось: «Судья Анна Сергеевна».

Роман сел напротив со своим адвокатом. Я чувствовала его взгляд, но специально не оборачивалась. Рядом со мной сидела Софья, спереди — аккуратно сложенная папка с документами. Первым заговорил адвокат Романа. Голос у него был поставленный, уверенный: «Ваша честь, мой доверитель тридцать с лишним лет обеспечивал семью».

«Его жена никогда не работала. Не приносила ощутимого дохода. Он взял на себя всю финансовую нагрузку. Сейчас, когда отношения, к сожалению, исчерпали себя, он предлагает честный, разумный раздел имущества». Он так ловко расставил акценты, что со стороны действительно можно было подумать: бедный мужчина, неблагодарная жена.

Софья терпеливо дождалась, пока он выговорится, и только потом неторопливо отложила ручку. «Ваша честь, — начала она спокойно, — давайте сначала определимся, что такое «никогда не работала»». И достала из папки документы. «Здесь — тридцать с лишним лет жизни моей доверительницы».

«Она организовывала дома переговоры, на которых заключались крупные сделки ее мужа. Она принимала партнеров, создавала тот самый уют и фон, благодаря которому он мог производить впечатление успешного семейного человека. Она вела дом, воспитывала детей, полностью закрывала быт, чтобы он мог посвящать себя карьере».

Софья перелистывала страницы одну за другой, озвучивая конкретные примеры: мероприятия, встречи, поездки, где Маша была не просто женой при муже, а фактически его неофициальным администратором, помощником, организатором. «Более того, — продолжила она, — у нас есть доказательства, что господин Костенко, пользуясь тем, что все имущество оформлено на него, в течение нескольких лет выводил общие средства, прятал активы через фирмы-однодневки и тратил значительные суммы на свою любовницу».

«Квартиру в престижном районе, автомобиль, поездки». Она выложила на стол выписки, чеки, копии договоров. Лицо судьи стало жестче. Она пролистала документы, подняла глаза на Романа: «Это все подтверждается банками и регистрами?»