Я ушла в никуда, но друг мужа предложил мне то, от чего я не смогла отказаться

— «Да, ваша честь, — кивнула Софья. — Вот официальные подтверждения». Адвокат Романа побледнел.

«Мы… мы ознакомимся и дадим свои пояснения», — пробормотал он. Софья не остановилась. «Дополнительно моя доверительница готова дать показания о многолетнем эмоциональном давлении и унижениях. В том числе об эпизоде трехнедельной давности, когда господин Костенко в присутствии друзей заявил, что намерен «еще год потерпеть жену ради приличий», а потом развестись, так как она «не его уровня»».

Я видела, как у судьи дернулся уголок губ — не от улыбки, а от отвращения. Она посмотрела на Романа долгим тяжелым взглядом. «Господин Костенко, вы хоть что-то хотите сказать по поводу того, что ваша жена слышала?» Он начал с привычного: «Ваша честь, это было сказано в шутку, в неформальной обстановке. Слова вырваны из контекста, я…»

«Шутка, — сухо повторила судья. — Странное у вас чувство юмора». В этот момент я почувствовала, что пора говорить. Встала. «Ваша честь, можно?» Анна Сергеевна кивнула. «Говорите, Мария Александровна». Я вышла на середину, облокотилась на край стола, чтобы руки не дрожали, и начала.

«Тридцать два года я была примерной женой. Не идеальной, нет, но старалась. Я родила и вырастила двоих детей практически одна, потому что муж был занят карьерой. Я была тем человеком, кто держал дом, готовил, стирал, гладил, встречал его гостей, делал так, чтобы он мог сосредоточиться на работе. Я отказалась от своей учебы, от своей профессии, от своих планов».

Я говорила спокойно, без крика, просто называя вещи своими именами. «Все это время мой муж считал меня ниже себя. Он не стеснялся говорить, что я ему не подхожу по уровню, что я — балласт из прошлого. Но есть одна вещь, о которой он никогда не знал». Я открыла папку, которую принесла с собой, и достала оттуда документы на наследство отца.

Папка была тяжелая — и по весу, и по смыслу. «Пять лет назад умер мой отец, — продолжала я. — Простой строитель, всю жизнь работавший руками. Он оставил мне наследство: семь объектов недвижимости в Киеве и области. На сегодняшний день их суммарная стоимость — около 27 миллионов гривен». В зале повисла тишина.

Роман смотрел на меня так, как будто у него из-под ног выдернули пол. Адвокат тоже чуть не выронил ручку. «Все это оформлено только на меня, — четко проговорила я. — Это мое личное имущество по закону. Муж никогда об этом не знал, потому что я не была обязана ему докладывать. Я не здесь за тем, чтобы отнять его деньги, как он любит говорить».

«Я здесь за тем, чтобы мой труд, мои годы и мое достоинство были названы по имени и оценены. Я финансово независима. Я могла уйти давно. Я осталась потому, что верила в этот брак и в то, что мы семья». Я положила документы на стол перед судьей. «Я прошу не о подаянии. Я прошу о справедливом отношении к тому, что я вложила в этот брак».

«И о защите от человека, который решил лишить меня даже того минимума, который мне законно принадлежит». Судья долго молчала, перелистывая бумаги. Потом посмотрела на меня с каким-то странным уважением. Затем перевела взгляд на Романа: «Честно скажу, господин Костенко. Нечасто вижу настолько наглядные случаи, когда женщина десятилетиями тащит дом и семью, а мужчина не просто не ценит, но еще и пытается выкинуть ее ни с чем».

Она вздохнула и добавила: «Я откладываю заседание на две недели. За это время обе стороны представят свои предложения по соглашению. Но сразу предупреждаю: если дело дойдет до полного судебного разбирательства с учетом предоставленных материалов, для вас, господин Костенко, это закончится очень болезненно. Я постараюсь сделать так, чтобы Мария Александровна получила все, что ей причитается, и, возможно, чуть больше».

Она стукнула молотком по столу, объявила перерыв и ушла. Когда мы вышли из зала, Роман рванул ко мне: «Маша, подожди. Нам нужно поговорить. Ты устроила цирк, ты выставила меня…» Я остановилась, повернулась к нему. «Цирк? — повторила я. — Ты называешь это цирком?»

«Ты собирался оставить меня без копейки после 32 лет брака и еще жалуешься на спектакль? — Мы могли все решить по-человечески, — затараторил он. — Зачем было тащить все это в суд, позориться? — По-человечески? — я даже усмехнулась. — Это как? Как ты планировал?»

«Переписать все на фирмы, вывести деньги, сделать из меня нищую идиотку, а потом великодушно кинуть пару крошек?» Он перекосился. «Ты… ты всю жизнь скрывала от меня деньги! — наконец нашелся он. — Эти квартиры, эти миллионы…» Софья шагнула вперед и ровно сказала: «Напоминаю, господин Костенко, вы находитесь в здании суда, тут ведется видеозапись».

«Ваши эмоциональные выпады могут быть приобщены к делу. И, к слову, ваша жена не была обязана рассказывать вам о своем наследстве. В отличие от вас, который был обязан не тратить совместное имущество на любовниц». Роман еще что-то выдохнул сквозь зубы, но я его уже не слушала. «Все, Рома, — сказала я. — Разговаривать нам больше ни о чем. Все вопросы — через юристов».

Мы с Софьей и Эрнестом Петровичем вышли из здания. На улице нас ждал Роберт. Стоял, прислонившись к машине, с легкой улыбкой. «Мария Александровна, — сказал он, — это было мощно. Жаль, что не видел лица вашего мужа, когда вы про наследство сказали». Я только кивнула.

Сил радоваться не было, было какое-то тяжелое, но ясное облегчение. «Кстати, — добавил он, — есть еще новость. Партнеры по бизнесу вашего мужа уже получили часть материалов по его махинациям. Вчера было собрание. Его официально снимают с должности и выводят из компании». Я вздохнула. «Быстро все у него посыпалось».

«Он сам подрубил себе ветку, — пожал плечами Роберт. — Просто долго делал вид, что этого не заметят». Вечером, вернувшись в номер отеля, я только успела снять пиджак, как зазвонил телефон. На экране — Дарья. Я секунду подумала, взять или нет. Потом ответила. «Мам, — ее голос был севший, — мне нужно с тобой поговорить. Можно я приеду?» — «Приезжай», — сказала я.

Через час она стояла в дверях моей гостиничной комнаты. Без «боевого макияжа», с заплаканными глазами, со скомканным платком в руке. Впервые за много лет в ней не было той ледяной уверенности, с которой она привыкла меня поучать. Дарья зашла, огляделась, села на край кресла и вдруг закрыла лицо руками. «Мам, — выдохнула она, — я все поняла. И мне стыдно так, как мне еще никогда в жизни не было».

То, что она сказала дальше, изменило наши отношения так же сильно, как суд изменил мою жизнь с Романом. Дарья сидела на краю кресла, со скомканным платком в руках, и повторяла только одно: «Мне так стыдно, мам, так стыдно, что я даже не знаю, как на тебя смотреть». Я села напротив, налила ей воды из бутылки, поставила стакан рядом.

«Начни с того, что просто посмотри, — спокойно сказала я. — Я никуда не исчезла». Она вскинула глаза. «Папа позвонил после суда, — заговорила она торопливо. — Кричал, что ты предала, что всю жизнь жила за его счет. А теперь забираешь все, что у тебя были какие-то деньги от деда, и ты специально про это молчала».

«Я сначала, как всегда, поверила ему. А потом подумала: если все правда так просто, откуда тогда у тебя адвокаты, документы, уверенность?