Я ушла в никуда, но друг мужа предложил мне то, от чего я не смогла отказаться

И я поняла, что я вообще ничего о тебе не знаю. Ничего, мам». Я вздохнула. «Ну что же, лучше поздно, чем никогда». Она мотнула головой, слезы потекли сильнее.

«Я столько лет смотрела на тебя сверху вниз. Считала, что ты… — она замялась, — ну, что ты слабая, без амбиций, что у тебя в жизни ничего не сложилось, кроме нас с Сережей. Повторяла за папой: «Мама не училась, мама не работает, мама ничего не понимает». А ты все это время… — она запнулась, — ты все это время жила с таким человеком, как папа, и молчала».

«И при этом еще и скрыла от него, что сама можешь себя обеспечить. Зачем, мам? Зачем ты оставалась?» Я на минуту задумалась, подбирая слова. «Потому что я верила, Даша, — ответила я честно. — Верила в семью. Верила, что человек может меняться. Верила, что то, что мы прожили, что-то значит».

«А еще я боялась признаться себе, что все, во что я вложила 32 года, — ложь. Это очень больно. Нас же учат терпеть: ради детей, ради вида, чтоб люди не говорили». Она всхлипнула. «И я была одной из этих людей, да?» — «Ты была ребенком, — мягко поправила я. — Который привык верить отцу. И которому удобно было не задумываться. Но ты здесь. Это уже много».

Она подалась вперед. «Папа… он всегда так говорил, мам. Про тебя. Что ты сидишь на шее, что ничего не понимаешь, что без него пропадешь. А я… я даже не пыталась спросить тебя, как ты. Мне так стыдно, что я встала на его сторону». Я взяла ее за руку. «Я тоже не святая, Даша. Я сама себя загнала в эту роль».

«Меньше всего сейчас хочется копаться, кто в какой момент был неправ. Важно другое: ты наконец увидела, что у меня есть не только кастрюли и тряпка для пола». Она кивнула, вытирая глаза. «Когда ты в суде показала документы на квартиры… — она покачала головой. — Я сначала подумала, что это какой-то трюк».

«А потом поняла: ты могла уйти от папы в любой момент. У тебя были деньги, поддержка, юристы. Но ты осталась. И все равно готова была бороться до конца. Мам, я… — она замялась, — я хочу быть похожей на тебя, а не на него». Эти слова задели меня сильнее всего. Не похвала, не извинения, а вот это простое «хочу быть похожей».

Мы сидели в той маленькой гостиничной комнате еще долго. Дарья спрашивала о моем детстве, о деде, о том, как он копил на эти квартиры, почему доверился именно мне. Я рассказала ей про отца: каким он был, как по-своему, тихо любил, как никого не заставлял, но всегда стоял рядом.

«Он знал, что мой брак не идеален, — сказала я. — Не говорил прямо, не вмешивался, но чувствовал. И, по сути, оставил мне не только квартиры, но и возможность однажды сказать: «Я могу сама»». Дарья молча слушала. «А почему ты нам ничего не сказала? — наконец спросила она. — Про наследство».

«Потому что знала, что начнется, — честно ответила я. — Папа бы потребовал все вложить в его бизнес. Ты бы сказала: «Но это же выгодно». Сережа бы попросил на машину или еще что-нибудь. А отец оставил эти деньги именно мне. Не нам всем, а мне. Это был его способ попросить: «Только не дай себя съесть»».

Она вздохнула. «Выходит, дед знал тебя лучше, чем мы все вместе». — «Знал, — улыбнулась я. — Он всегда видел во мне не только жену Романа». Дарья осталась у меня на ночь. Мы разговаривали до самого утра, вспоминали, как она маленькой любила спать у меня под боком, как я бегала с ней по поликлиникам, как она стеснялась нашего старого дома, когда пошла в гости к богатым одноклассникам.

Мы честно говорили о том, что каждая из нас где-то предавала саму себя. Под утро она спросила: «Мам, а что ты будешь делать дальше? Когда все это закончится?» Я посмотрела в окно, где только начинало светать, и вдруг очень ясно ответила: «Жить». — «Как?» — она даже приподнялась. «По-настоящему».

Я пожала плечами. «Я сорок лет жила для всех, кроме себя: для мужа, для детей, для его партнеров, их жен, его образа. Теперь хочу пожить для себя. Хочу учиться, ездить куда хочу, выбирать людей вокруг себя». Дарья тихо сказала: «Можно мне иногда быть рядом с тобой в этой новой жизни?»

«Можно, — ответила я. — Но только если ты там будешь сама собой, а не дочкой большого адвоката и внучкой строительного магната». Она впервые за долгие годы просто прижалась ко мне, как в детстве. Без телефонов, без «мам, я спешу», без этого вечного ощущения, что я ей мешаю.

Следующие дни принесли еще несколько разворотов. Позвонил Сергей. У него, как всегда, все проще и суше: «Мам, привет. Я тут… слышал про суд. Папа нервничает. Говорит, ты его разоряешь». «Сергей, — отозвалась я, — я лишь забираю то, что мне полагается». Он помолчал.

«Слушай, прости за то, что я… ну, вел себя как осел». В его устах это было уже подвигом. «Ты был удобным сыном для отца, — сказала я. — Так тебя воспитали. Главное, что ты хотя бы понимаешь, что что-то было не так». «Я не обещаю, что завтра стану другим человеком, — честно признался он. — Но буду стараться хотя бы рот закрывать, когда хочется повторить за папой».

«Начни с этого, — ответила я. — Остальное придет». Его извинения не были такими теплыми и глубокими, как у Дарьи. Но это был шаг. А шаг — это уже движение. Роберт тоже периодически выходил на связь. В один из вечеров он сказал: «Есть новости по фронту «Роман и Валерия»». «Ну давай, удиви», — усмехнулась я.

«Она его бросила, — спокойно сообщил он. — Как только дошло, что бизнесом он больше не управляет, доходы падают, партнеры его выдавливают. Быстро собралась и ушла к другому успешному мужчине. Квартира на Печерске ушла под залог, машину забрали за долги. Сейчас твой бывший живет в недорогом отеле на окраине».

«Ходит как человек, у которого из рук выбили все привычные игрушки». Я помолчала, прислушиваясь к себе. Жалости почти не было. Была какая-то грустная закономерность. Человек столько лет сеял унижение, презрение, жадность — и в итоге остался один, без семьи, без бизнеса, без любовницы, которой нравился не он, а его кошелек.

«Честно сказать, — добавил Роберт, — мне его по-человечески немного жаль. Но очень по чуть-чуть». — «Я не железная, — ответила я. — У меня тоже есть доля жалости. Но она не отменяет того, что он сам к этому шел». Наступил день второй встречи — на этот раз до суда, в кабинете Софьи, чтобы обсудить возможное соглашение.

Мы с ней приехали чуть раньше, проверили документы. Через несколько минут появились Роман и его адвокат. Выглядели оба уже гораздо скромнее. Взгляд у Романа был уставший, без прежней бравады. Адвокат положил на стол папку. «Моя сторона готова предложить следующий вариант, — начал он. — Раздел имущества 60 на 40».

«Шестьдесят процентов — вашей доверительнице, сорок — моему клиенту. Плюс один миллион гривен компенсации за многолетний домашний труд». Он говорил так, будто озвучивает невероятно щедрое предложение. Софья даже не подняла глаз от своих бумаг. «Нет». Адвокат моргнул. «Простите?» Она спокойно повторила: «Нет».

«Вы хотя бы…» — начал он. Но Софья перебила: «Я изложу наши условия. Мария Александровна получает 70% всего совместно нажитого, плюс 3 миллиона гривен компенсации за годы неоплачиваемой работы, и еще 1 миллион как компенсацию морального вреда. И отдельным пунктом — возврат всех средств, потраченных на любовницу, с процентами».

Роман вскочил. «Да она меня на улицу выкидывает! — взорвался он. — Это что за грабеж?» Я спокойно посмотрела на него. «Рома, ты планировал оставить без всего меня. Если помнишь. Так что это еще мягко». — «Ты мстишь! — заорал он. — Ты хочешь меня уничтожить?» Я наклонилась вперед, посмотрела прямо ему в глаза.

«Нет. Я хочу, чтобы ты наконец-то почувствовал последствия своих решений. Все, что ты мне сейчас отдашь, я уже давно заработала своим трудом. Ты просто привык считать это само собой разумеющимся». Софья спокойно добавила: «У вас сутки, чтобы подумать. Если вы не принимаете условия, мы идем в полноценный процесс».

«С учетом всех доказательств, шансов у вас немного». Адвокат попробовал возразить: «Это ультиматум». — «Это реальность, — отрезала Софья. — Вы знаете материалы дела не хуже меня». Я взяла сумку, встала. «У вас 24 часа, Рома, — повторила я уже от себя. — Затем я перестану обсуждать договор и просто пойду до конца».

Мы с Софьей вышли из кабинета, оставив Романа и его адвоката сидеть над столом с нашими условиями. Я закрыла за собой дверь и впервые за долгое время почувствовала не только страх, но и странную твердость внутри: теперь решение — за ним, а не за мной. И от того, какой выбор он сделает в эти сутки, зависело, как именно я выйду из этого брака.

Через сутки телефон все-таки зазвонил. Точнее, не через сутки, а часа через двадцать три. Звонил не Роман, а его адвокат. Голос уже без вчерашнего высокомерия: «Мы обсудили ваши условия. Мой доверитель соглашается. На все». Я какое-то время просто молчала, прислушиваясь к себе.

Ни салютов внутри, ни фейерверков. Ощущение, как будто тяжелую плиту с плеч наконец-то сдвинули. «Хорошо, — ответила я. — Тогда оформляйте. Встретимся уже в суде для утверждения». Оформление заняло еще около месяца. Бумаги, подписи, заседания. Но это была уже не борьба, а технический этап.

В один из дней я вышла из здания суда уже не женой Романа Костенко, а просто Марией Александровной Костенко. С официальным разводом, с 70% совместно нажитого имущества, с компенсацией за годы моей невидимой работы и за то, что он меня годами давил и унижал. Я шла по ступенькам и вдруг с удивлением поняла: денег у меня теперь больше, чем я когда-либо могла себе представить.

Но главное чувство — даже не это. Главным было то тихое, твердое ощущение: я себе вернула себя. Прошло полгода с того самого ужина. Сейчас, когда я вспоминаю тот день, я уже не вздрагиваю. Я сижу на лоджии своей новой квартиры на Оболонской набережной — светлой, современной, с большими окнами.

Купила ее не для статуса, а потому что мне там хорошо. Часть отцовских квартир я продала по совету финансовых консультантов, часть оставила под аренду. Деньги вложили грамотно, так что теперь мой пассивный доход больше, чем Роман когда-либо приносил в дом в лучшие годы. Маше, которая когда-то считала гривны до пенсии, сейчас жизнь обеспечивает так, что мне иногда самой смешно.

Но самое главное началось, когда я наконец-то задала себе вопрос: а я-то чего хочу?