Забытая камера: прежний владелец дома случайно записал, чем занималась семья мужа в отсутствие жены

— Злой он был! А сейчас добренький стал! Пока мы с сестрой твоей бедствуем!

— Никто не бедствует! — попробовал возразить Игнат.

Но Ангелина уже подхватила:

— Не бедствуем! Я на эту комнату половину зарплаты отдаю. Там соседи — алкаши, тараканы по стенам бегают. А она тут в норковой шубе ходит, которую даже застегнуть не может!

— Ангелинка, шуба тут ни при чём.

— При чём! Всё при чём!

Валентина Егоровна села рядом с сыном и взяла его за руку тем материнским жестом, от которого он с детства не умел защищаться.

— Сынок, я тебя не заставляю. Я прошу, ради семьи. Ты же знаешь, как я тебя люблю, как мы все тебя любим. А она что? Она о себе только думает. Дом на себя оформила, небось уже и делить планирует.

— Да она не такая, мам…

— Все они не такие, пока не припрёт. А потом выкинет тебя и глазом не моргнёт. А мы с Ангелинкой всегда рядом. Мы своих не бросаем!

Игнат молчал, и в этом молчании было всё то, что он не умел высказать: и сомнение, и слабость, и привычка соглашаться, выработанная за 30 лет жизни под крылом властной матери. Он думал про себя, что мать с сестрой побесятся какое-то время, потом успокоятся и съедут. Не может же это продолжаться вечно. Но говорить им «нет» прямо в лицо он не мог, не умел, никогда не учился.

— Ладно, мам, — сказал он наконец, — разберёмся как-нибудь.

Валентина Егоровна улыбнулась победно:

— Вот и умница! Вот и мой мальчик!

Маленький чёрный глазок под козырьком крыльца записывал день за днём, складывая в облако Соломона Абрамовича кадры, которые могли разрушить семью Лады или, как ни странно, спасти её. Всё зависело от того, что она сделает, когда увидит.

Квартира Соломона Абрамовича оказалась именно такой, какой Лада её себе представляла: маленькая двушка в хрущёвке с низкими потолками и книжными полками вдоль всех стен.

— Проходите, Ладочка, проходите! — старик суетился у вешалки, принимая её куртку. — Чаю! Я с мятой завариваю, для нервов хорошо.

— Спасибо, Соломон Абрамович.

Ему было 83 года, и двигался он осторожно, придерживаясь за мебель. Но глаза оставались ясными и цепкими — глаза человека, который многое видел и ещё больше понимал. Когда-то он работал инженером на заводе, проектировал какие-то станки, а теперь доживал век у дочери, которая пустила его в эту квартирку и навещала по выходным.

— Я вашу бабушку знал, — сказал он, ставя перед ней чашку с отбитым краем. — Мы в одной коммуналке жили в шестидесятых, на Первомайской. Она мне однажды лекарство достала для жены, дефицитное, через знакомых врачей. Рива тогда сильно болела, я это помню до сих пор.

Лада кивнула, не зная, что ответить. Бабушка умерла четыре года назад, и боль притупилась, но не ушла совсем.

— Перед смертью она мне сказала… — Соломон Абрамович сел напротив, положив ладони на колени. — «Соломон, присмотри за внучкой, если что». Я тогда подумал: ну мало ли, старческие страхи. А теперь вот.

Он протянул ей планшет, старенький, с треснутым углом экрана.

— Смотрите сами, я ничего не удалял…