Загадка цветущих роз: дом пустовал два года, но кто-то продолжал поддерживать в нем жизнь

Компьютер загрузился со скрипом. Пароль подошел с первого раза. Программа видеонаблюдения открылась, показывая четыре окошка с разных камер. Софья нашла архив записей, промотала на вчерашний вечер.

В 20 часов 47 минут входная дверь открылась. В прихожую вошел мужчина в клетчатой рубашке — той самой, что Софья подарила Леше на последний день рождения. Когда он повернулся к камере, она вцепилась в край стола. Родион. Следом по лестнице спустилась женщина в шелковом халате с распущенными волосами медового цвета. Прошла мимо окна, и Софья узнала профиль Жанны, своей лучшей подруги.

— Предатели… — выдохнула она, чувствуя, как жар поднимается к щекам.

На экране Родион по-хозяйски обнял Жанну за талию, она прильнула к нему, положив голову на плечо. Устроились на диване с бокалами вина, смеялись над чем-то, целовались. Слезы текли по щекам Софьи, но это были не слезы печали. Внутри поднималась ярость такой силы, что пальцы задрожали. Родион, который два года изображал бедного родственника, клянчил деньги на бензин и продукты. Жанна, которая рыдала на поминках громче всех, обнимала ее, шептала: «Держись, подруга», а потом звонила каждую неделю с рассказами о том, как тяжело выплачивать кредит за салон.

Софья нашла регулятор громкости, вывела звук на старые наушники Алексея. Голоса звучали приглушенно, но разборчиво.

— Хорошо тут, — говорил Родион, развалившись на диване. — Как в раю живем, честное слово.

— Но так и поживем еще, — отозвалась Жанна, покручивая бокал. — Чего торопиться. Сначала курицу эту обработаем как следует, впарим дом, а потом уж…

— Жанн, ну сколько можно? Два года прошло. И что?

— Торопыга. Вспомни, как с Лехой вышло. Тоже торопился, а я тебя останавливала. Все четко сработало, без шума и пыли.

Родион дернулся, оглянулся по сторонам.

— Ты чего языком-то треплешь?

— Да кому нас тут слушать? Соседи за километр, Софка сюда носа не кажет, боится как черт ладана. Успокойся уже.

Софья вцепилась в наушники. Пульс загрохотал в ушах, заглушая слова. Но она заставила себя слушать дальше.

— Настойка ландыша, помнишь? — продолжала Жанна с усмешкой. — Подсунула вместо его сердечных капель. Сама в аптеке работала, кто бы проверял? Медленно действует, зато верно. Сердечко и остановилось, как по заказу. А на вскрытии чистота, никакой химии. Натуральное средство же, травки-муравки.

— Заткнись! — рявкнул Родион. Но в его голосе слышался не гнев, а страх.

— Вечно ты… Я тебе жизнь устроила, неблагодарный. Дом, деньги с его фирмы по черной бухгалтерии вывели. Живи и радуйся.

Софья сорвала наушники. В ушах звенело, перед глазами плыли красные круги. «Убрать Леху без шума и пыли». Эти слова вколачивались в мозг раскаленными гвоздями. Она промотала запись назад, слушала снова и снова. Пальцы не слушались, она с трудом попадала по клавишам.

Вдруг вспомнилось: за месяц до смерти Алексей жаловался на горький привкус таблеток. Она, дура, лежала тогда с температурой под сорок, и «добрая подруга» Жаннуля вызвалась сходить в поликлинику к знакомому фельдшеру. «Выписали тебе натуральное, на травках, — щебетала она, вернувшись. — Лучше всякой химии, не волнуйся». И Софья не волновалась, доверяла. А потом стояла у гроба и не могла поверить, что сердце 52-летнего мужика просто взяло и остановилось.

Желудок скрутило, она едва успела добежать до ведра в углу кладовки. Ее выворачивало наизнанку, пока не осталась одна желчь. Вытерла рот тыльной стороной ладони, пытаясь взять себя в руки. Где-то вдалеке послышался шум мотора.

На экране внешней камеры белая «Лада Веста» остановилась у ворот. Родион вышел открывать. Ее «Тойота» стояла прямо у крыльца.

— Идиотка, надо было спрятать…

— Чья тачка? — крикнул он Жанне.

— Откуда я знаю? Глянь номера.

— Совкины. Твою мать! Она здесь.

Они ворвались в дом, хлопая дверями, выкрикивая ее имя. Софья лихорадочно искала флешку, чтобы скопировать запись, но пальцы словно одеревенели. Снизу доносился топот, маты, грохот.

— Совка! Выходи, поговорить надо! — орал Родион.

— Милая, не бойся, мы же свои! — вторила Жанна, но в ее голосе звучала не забота, а холодный расчет.

Шаги загрохотали по лестнице. Софья подняла голову. В потолке кладовки был люк на чердак. Она вскарабкалась по стремянке, протиснулась в узкое отверстие. На чердаке пахло пылью и старым деревом. Слуховое окно выходило на крышу пристройки.

Родион уже ломился в дверь кладовки.

— Знаю, что ты там. Открывай по-хорошему.

Софья выбралась через окно. Шифер крошился под ногами, она поскользнулась, содрала колени до крови. Спрыгнула с пристройки, подвернув лодыжку, но боль только подстегнула. Побежала через сад, продираясь сквозь кусты смородины. Забор оказался выше, чем помнилось, пришлось карабкаться, раздирая ладони о колючую проволоку. Позади слышались крики, хлопанье дверей.

Софья рванула к лесу, не разбирая дороги. Ветки хлистали по лицу, ноги проваливались в мокрый мох. Начинался дождь — мелкий, противный, пробирающийся под куртку. Она бежала, пока не кончились силы. Упала на колени возле старой сосны, тяжело дыша. Лицо было мокрым от дождя и слез вперемешку.

Они убили Лешу. Отравили медленно, расчетливо, а потом два года жили в его доме, пили из его кружек, спали в его постели. И она, дура доверчивая, оплакивала естественную смерть, винила его сердце, которое «не выдержало нагрузок». Софья встала, отряхнула колени. Они думают, что она побежит в полицию. Будет рыдать, размахивать руками, кричать про убийство. А они наймут адвоката, скажут, что у нее горе, что она придумала, что никаких доказательств нет. Так просто они не отделаются.

Вытирая мокрое лицо рукавом, Софья дала молчаливую клятву памяти Алексея. Она не пойдет сразу в полицию, это было бы слишком просто для них. Там еще надо доказать. Они отмажутся, скажут, что она сошла с ума. Нет. Она уничтожит их постепенно, погрузит в тот же страх и боль, заставит умолять о пощаде. Игра только начинается.

Промокшая насквозь, с исцарапанными руками и разодранными коленями, Софья выбралась на трассу только к вечеру. Мужик на старой «Газели», везущий какие-то ящики в город, согласился подбросить за 200 гривен. Посмотрел на ее вид, хмыкнул, но вопросов задавать не стал. В кабине пахло соляркой и дешевыми сигаретами, из динамиков хрипел шансон.

— Далеко собралась? — спросил водитель, покосившись на ее окровавленные ладони.

— В город, к родственникам, — соврала Софья, прижимаясь к холодной дверце. — Мужик обидел, можно и так сказать.

Он больше не лез с расспросами, только включил печку погромче. В городе она вышла на автовокзале, поблагодарив кивком. До своей квартиры добираться было опасно — наверняка Родион с Жанной уже там побывали. Софья села в автобус до частного сектора на окраине, где сдавались комнаты посуточно, без лишних вопросов.

Бабка в цветастом халате оглядела ее с ног до головы, но 300 гривен в сутки оказались весомее любопытства…