Загадка седьмой палаты: почему посетитель заставлял пациента плакать и что санитарка увидела из своего укрытия

— Кто? — прошептала она.

— Ваш племянник. Он же каждый вечер приходит.

Вера Михайловна отвернулась.

— Придет, наверное, — еле слышно сказала она.

— Он вас обижает, правда? — Лариса взяла ее за руку. — Я слышала. Видела синяки. Вера Михайловна, я хочу вам помочь. Но мне нужно знать, что происходит.

Старушка молчала. Губы дрожали. По щекам поползли слезы.

— Он… Квартиру хочет забрать, — наконец выдавила она. — Говорит, что я должна ему ее отписать. Что якобы у меня долги перед ним. Но это неправда. Он просто хочет завладеть. У меня ведь только она и осталась. Больше ничего нет.

— А дочь? Родные?

— Катенька в Днепре. Мы давно не общаемся. Поссорились когда-то. Я виновата была. Гордая очень. А теперь… — Она всхлипнула. — Он знает, что некому за меня заступиться. Говорит, устроит так, что я отсюда в дом престарелых попаду. В плохой дом. Пугает. Документы какие-то приносит, заставляет подписывать. Я не понимаю, что там написано. Боюсь.

Лариса сжала ее тонкую, холодную руку.

— Слушайте меня внимательно, — твердо сказала она. — Сейчас он придет. Я спрячусь здесь, в палате. Под вашей кроватью. Не пугайтесь, если услышите шорох. Мне нужно увидеть и услышать все своими глазами и ушами. Тогда я смогу доказать, что он делает с вами. Понимаете?

— Но он вас найдет. Увидит.

— Нет. Я буду тихо. Вы только молчите. Ведите себя как обычно. Он ничего не заподозрит. Доверьтесь мне.

Вера Михайловна смотрела на нее долгим взглядом. Потом медленно кивнула. Слезы блестели на ее морщинистых щеках.

— Спасибо вам, — прошептала она. — Спасибо.

Лариса быстро осмотрелась. Под больничной койкой было достаточно места. Металлический каркас, старая конструкция, просвет от пола сантиметров тридцать, может, тридцать пять. Протиснуться можно. Она сняла белые тапочки, положила их за тумбочку, где не видно. Потом легла на живот, прямо на холодный линолеум, и заползла под кровать.

Тесно. Неудобно. Пахло пылью, застоявшимся воздухом и чем-то больничным, лекарственным. Холод от пола пробирал сквозь тонкий халат. Лариса устроилась поудобнее, подтянула ноги, чтобы не высовывались. Слышала, как Вера Михайловна ворочается наверху. Скрипит матрас. Пружины тихо звенят.

— Все хорошо? — шепнула Лариса.

— Да, — донесся сверху дрожащий голос.

Лариса лежала, стараясь дышать тихо, неглубоко. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. Что она делает? Если ее найдут? Скандал, увольнение, конец всему. Квартира, мечта… Все пропадет. Но поздно. Решение принято.

Прошла минута. Другая. Три. Пять.

В коридоре послышались шаги. Твердые, уверенные. Все ближе. Лариса затаила дыхание.

Дверь открылась. В палату вошел мужчина. Лариса видела только его ботинки. Черные, начищенные до блеска. Дорогие.

— Добрый вечер, Вера Михайловна. — Голос прозвучал почти ласково, вежливо.

Дверь закрылась. Щелкнул замок. Лариса сглотнула. Сердце забилось еще сильнее. Она крепко сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Ну что, — голос мужчины мгновенно изменился, стал холодным, жестким, — надумали подписывать? Или мне снова объяснять, как надо себя вести?

Лариса лежала под кроватью, почти не дыша. Холодный пол давил на живот, ребра, колени. Тело начинало затекать, но она не шевелилась. Не смела. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, его слышно на всю палату.

Мужчина прошел несколько шагов по палате. Остановился. Лариса видела только его ботинки. Черные, дорогие, с идеальным блеском. Он стоял у изножья кровати.

— Я задал вам вопрос, Вера Михайловна, — голос звучал спокойно, но в нем слышалась сталь. — Вы надумали подписывать договор дарения? Или будем продолжать этот театр?

— Я… Я не хочу, — голос старушки дрожал. — Это моя квартира. Я всю жизнь…

— Ваша жизнь, — перебил он, — закончилась в тот момент, когда вы сломали шейку бедра. Вы лежите тут уже больше месяца. Врачи говорят, еще месяца два минимум. А потом что? Вы думаете, сможете жить одна, ходить по магазинам, готовить, убираться? В вашем возрасте, после такой травмы?

— Я… Справлюсь как-нибудь.

— Не справитесь, — отрезал он. — Вам нужен постоянный уход. А кто будет за вами ухаживать? Дочка ваша? — Он усмехнулся. — Катенька, которая десять лет вас не навещала? Которая после того скандала поклялась, что ноги своей в вашу квартиру больше не ступит?

— Я виновата была тогда, — прошептала Вера Михайловна. — Но она дочь моя.

— Была дочерью, — жестко сказал мужчина. — А теперь вы для нее никто. Чужой человек. Я звонил ей, между прочим. Сам. Рассказал, что вы в больнице. Знаете, что она ответила? Сказала, что у нее своя жизнь, свои проблемы. И вешать на нее больную мать она не собирается.

Вера Михайловна всхлипнула.

— Врешь ты все.

— Вру? — В его голосе появились насмешливые нотки. — Хотите, покажу распечатку звонков? У меня все есть. Я человек предусмотрительный. Звонил ей три раза. Три раза она отказалась приехать. Так что не надейтесь на нее. Вы одна. Совсем одна.

Лариса видела, как ботинки переместились ближе к изголовью кровати. Он сел на стул рядом с Верой Михайловной. Лариса слышала скрип дерева под его весом.

— Послушайте меня внимательно, — продолжил он уже спокойнее, почти доброжелательно. — Я не враг вам. Наоборот. Я хочу помочь. Я единственный, кто вообще о вас беспокоится. Навещаю, интересуюсь, как лечение проходит. Разве плохой племянник?