Загадка седьмой палаты: почему посетитель заставлял пациента плакать и что санитарка увидела из своего укрытия

Лариса стояла, сжимая в руках тряпку. Слушала. Но из-за закрытой двери было почти ничего не слышно. Только приглушенные голоса.

Минут через двадцать пять дверь открылась. Мужчина вышел. Лицо хмурое, недовольное. Прошел по коридору быстрым шагом, даже не поздоровавшись с медсестрами. Лариса дождалась, пока он скроется, и кинулась в палату.

Вера Михайловна лежала, отвернувшись к стене. Плакала.

— Вы как? — Лариса подбежала к кровати. — Он что-то сделал?

— Опять бил, — прошептала старушка. — По ногам. Говорит, все равно они у меня не ходят, так что не жалко.

Лариса сжала кулаки. Мерзавец. Подонок. Она схватила телефон из-за графина. Остановила запись. Открыла видео. Смотрела, перематывая.

Вот он входит в кадр. Садится на стул. Начинает разговор. Сначала вежливо, потом все жестче. Угрожает. Достает бумаги. Требует подписать. Вера Михайловна отказывается. Он встает, наклоняется над ней. Замахивается. Картинка дергается. Удар пришелся за пределами видимости камеры. Но слышно. Слышен стук, вскрик старушки, его голос: «Вот так будет каждый день, пока не образумишься».

Это оно. Доказательство. Лариса сохранила видео. Сердце колотилось от радости и облегчения.

— Все, — сказала она, сжимая руку Веры Михайловны. — Теперь у нас есть запись. Завтра приедет ваша дочь. Она все увидит. И мы пойдем в полицию. Вместе. Его накажут. Обещаю.

Старушка смотрела на нее сквозь слезы.

— Катя приедет? — прошептала она. — Правда?

— Правда. Я с ней говорила. Она завтра вечером будет здесь.

Вера Михайловна закрыла глаза. По щекам текли слезы, но теперь другие. Не от боли и отчаяния, а от облегчения.

На следующий день Лариса работала в напряженном ожидании. Смотрела на часы каждые десять минут. Телефон Наташки вернула утром, поблагодарила. Та только головой покачала: мол, надеюсь, знаешь, что делаешь. Видео Лариса скинула себе на почту с Наташкиного телефона. На всякий случай. Потом удалила из телефона, чтобы не подставлять подругу.

Ближе к вечеру, около семи часов, в отделение вошла женщина. Темные волосы, усталое лицо, тревожный взгляд. Та самая, с фотографии.

— Екатерина Павловна? — Лариса подошла к ней.

— Да, — женщина кивнула. — Вы звонили?

— Я. Пойдемте.

Они прошли по коридору к седьмой палате. Лариса видела, как Екатерина сжимает сумочку в руках, как дрожат губы. Волнуется. Боится встречи. Лариса открыла дверь палаты.

— Вера Михайловна, — тихо позвала она. — К вам гости.

Старушка повернула голову. Увидела вошедшую женщину. Глаза расширились.

— Катя? — прошептала она. — Катенька, это ты?

— Мама? — Екатерина шагнула к кровати. Голос сорвался. — Мама, что с тобой?

Она опустилась на колени возле кровати, схватила мать за руки. Вера Михайловна плакала, гладила ее по волосам.

— Прости меня, — говорила она сквозь слезы. — Прости, доченька. Я была не права тогда. Я так жалею.

— Все хорошо, мам. — Екатерина обнимала ее, тоже плача. — Все хорошо. Я тоже виновата. Надо было приехать раньше.

Лариса отвернулась, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Дала им несколько минут. Потом тихонько кашлянула.

— Извините, — сказала она. — Мне нужно с вами поговорить. О серьезных вещах.

Екатерина вытерла слезы, поднялась.

— Я слушаю.

Лариса рассказала все. Про племянника, который на самом деле никакой не племянник. Про угрозы, шантаж, побои. Про доверенность, которую он использует. Про попытки отнять квартиру.

Екатерина слушала, бледнея. Руки сжимались в кулаки.

— Этот… — Она сквозь зубы процедила непечатное слово. — Я его убью.

— Не надо убивать, — сказала Лариса. — Надо посадить. У меня есть видеозапись. Его угрозы, его слова, момент, когда он бьет вашу маму. Это прямое доказательство.

— Покажите…