Загадка старой дачи: что слепая бабушка долгие годы прятала за зеркалом
Щелчок. Пауза. Снова голос: «20 апреля. Колька был. Пьяный. Плакал. Просил денег. Сказал, что должен каким-то бандитам. Я дала ему карту. Он обещал вернуть. Танька сказала, что это она его спасла, а я должна молчать. Они думают, я совсем из ума выжила. А я все слышу. Я слышу, как они шепчутся на кухне. Как делят этот дом. Они ждут, когда я отойду…»
Анатолий выключил запись, в комнате повисла звенящая тишина.
— Там четыре кассеты, — глухо сказал он. — Она записывала все. Последние полгода. Я нашел их в радиоприемнике, в отсеке для батареек. Она спрятала их там.
Оксана слушала и чувствовала, как по щекам текут слезы. Но это были слезы не отчаяния, а облегчения: бабушка не ненавидела ее, она защищала ее как могла. Даже перед лицом смерти, в темноте и страхе, она думала о ней и о Полине.
— Это доказательство, — прошептала Оксана. — Доказательство давления. Шантажа.
— Да, — кивнул Анатолий. — И я подтвержу. Я пойду в суд. Я скажу, что видел, как Танька угрожала матери. Я скажу, что Колька был зависим от нее. Я все скажу.
Он встал, подошел к Оксане и неуклюже положил тяжелую руку ей на плечо.
— Прости меня, дочка. Что я раньше не вмешался. Трусом был. Но больше не буду. Хватит с них.
Оксана посмотрела на бумаги в своих руках, потом на диктофон. У нее было все: завещание, написанное в здравом уме, аудиодневник, разоблачающий ложь, и свидетель, готовый идти против собственных детей ради правды.
— Завтра поминки, — сказала она твердо, вытирая слезы. — Они будут там. Все. Соседи, родня. Татьяна захочет объявить себя хозяйкой.
— Пусть объявляет, — Анатолий сжал кулаки. — Мы тоже там будем.
Оксана кивнула. Внутри нее разгорался холодный огонь. Завтра она не будет оправдываться, завтра она не будет просить, завтра она заговорит голосом мертвой женщины, которую они предали. И этот голос будет громче любого крика. Она аккуратно сложила документы обратно в конверт, взяла диктофон и посмотрела на свекра.
— Поехали домой, Анатолий Борисович. Нам нужно подготовиться.
На следующий день квартира была полна людей: соседи, дальние родственники, коллеги Николая, которых Оксана видела впервые, — все пришли на сорок дней. Татьяна сидела во главе стола, разливала водку и принимала соболезнования с видом скорбящей королевы. На ней было черное платье, слишком нарядное для поминок, и те самые золотые серьги. Николай сидел рядом, ссутулившись, и молча опрокидывал рюмку за рюмкой.
Он старался не смотреть в сторону двери, где стояла Оксана. Она ждала, пока все сядут, пока стихнет звон вилок, пока Татьяна, постучав вилкой по графину, встанет, чтобы произнести речь.
— Дорогие друзья, — начала Татьяна, и голос ее дрогнул. — Мы собрались здесь, чтобы помянуть нашу любимую бабушку. Она была сложным человеком, но мы ее любили. И она любила нас. Особенно внуков… — Она сделала паузу, промокнув сухие глаза платочком. — Знаете, бабушка очень переживала за судьбу нашего родового гнезда. Дачи. И перед смертью она просила меня…
— Она просила тебя не воровать у нее, Таня, — громко и четко произнесла Оксана.
В комнате повисла тишина, вилка в руке соседа звякнула о тарелку, все головы повернулись к Оксане. Татьяна побледнела, но тут же взяла себя в руки.
— Оксана, ты пьяна? Сядь и не позорься. У тебя горе, я понимаю…
