Загадка старой дачи: что слепая бабушка долгие годы прятала за зеркалом

— переспросила Оксана. — Он мне не говорил про аванс. И почему он написал тебе, а не мне?

— Потому что ты вечно ноешь, — отрезала Татьяна. — А ему поддержка нужна перед вахтой. Все, отстань! У меня голова болит.

Оксана стояла в коридоре, сжимая в руках старый ботинок мужа, ее пальцы побелели от напряжения. Она достала телефон и набрала номер Николая, но гудки не шли, только «Абонент находится вне зоны действия сети». Она открыла мессенджер, нажала на видеозвонок, экран мигнул серым. Соединение висело бесконечно долго, пока не сбросилось, и она набрала сообщение: «Коля, как ты? Почему ты не взял теплые вещи? Таня говорит про аванс». Сообщение осталось непрочитанным, одна серая галочка.

— Там связь плохая в горах! — крикнула Татьяна из кухни, словно прочитав ее мысли. — Не доставай мужика, дай ему работать!

Оксана медленно опустила телефон, глядя на ботинок в своей руке. Она впервые за много лет почувствовала не усталость, а что-то другое: холодный, липкий страх, что земля под ногами уже начала уходить, а она этого даже не заметила. Она поставила ботинок на место, закрыла шкаф и прислонилась лбом к прохладной дверце. Внутри все сжалось в тугой, пульсирующий узел, который не отпускал ее ни на минуту следующие четыре месяца.

Дни слились в одну серую, бесконечную ленту. Оксана превратилась в тень самой себя: утром — отель, где она механически улыбалась гостям, вечером — ад в собственной квартире. Зинаида становилась невыносимой, слепота заперла ее в мире звуков и подозрений, и она вымещала свой страх на единственном человеке, который был рядом.

— Ты украла мою серебряную ложку! — кричала старуха, когда Оксана приносила ей обед. — Я слышала, как ты звенела в ящике! Воровка! Нищенка!

Оксана молча ставила поднос на тумбочку, она не спорила, так как у нее просто не было сил. Однажды ночью Зинаида проснулась от кошмара и кричала так, что Оксана, вскочив с постели, босиком побежала в ее комнату, забыв накинуть халат.

— Они здесь! Они пришли забрать дом! — выла старуха, вцепившись скрюченными пальцами в одеяло.

Оксана села на край кровати, взяла ее холодную, сухую руку в свои.

— Тише, баба Зина! Никого нет! Я здесь!

— Ты… — Зинаида замерла, тяжело дыша. — Ты тоже хочешь меня сдать? В дом престарелых! Я знаю! Танька говорила…

Оксана сглотнула комок в горле.

— Я никуда вас не сдам! Спите!

Она сидела так час-два, пока дыхание старухи не выровнялось. Оксана смотрела на свои руки, огрубевшие от моющих средств, на облупившийся лак, и вдруг почувствовала, как по щекам текут слезы. Горячие, беззвучные, она не вытирала их, а просто сидела в темноте, слушая храп женщины, которая ее ненавидела, и думала о муже, который не звонил уже месяц. «Вышки далеко, связи нет», — говорила Татьяна, забегая раз в неделю.

Татьяна изменилась, словно расцвела на каком-то тайном удобрении: новая шуба из стриженой норки, золотые серьги с крупными камнями, которые она небрежно поправляла, сидя на кухне Оксаны.

— Ты видела, как цены на бензин скакнули? — жаловалась золовка, крутя ключи от новой иномарки. — Еле заправилась сегодня. Кстати, бабка про дачу ничего не говорила? Про документы?

— Нет, — глухо отвечала Оксана, моя посуду. — Она только про смерть говорит. И про то, что я у нее ложки ворую.

— Ну это старческое, — отмахивалась Татьяна. — Ты слушай внимательно. Если про бумаги заговорит, сразу мне звони. Это важно. Для семьи.

Оксана смотрела в окно, как Татьяна садится в свою блестящую машину, и чувствовала себя грязной. Словно ее использовали как тряпку, которой вытирают ноги перед входом в чистый дом.

А потом наступил тот самый вторник. Зинаиде стало плохо утром, она не кричала, не ругалась, просто лежала, маленькая и серая, и тяжело, со свистом втягивала воздух. Оксана вызвала скорую, позвонила Татьяне.

— Я на маникюре, — рявкнула та в трубку. — Не могу сейчас сорваться. Вызови врача, пусть укол сделают. Я вечером заскочу.

Но вечером она не приехала, и ночью тоже. Оксана осталась одна, Полина была у соседки. В квартире стояла та особенная, плотная тишина, которая бывает только перед приходом смерти. Оксана сидела у кровати, держа Зинаиду за руку, она не могла уйти, несмотря на все оскорбления, на всю боль, она не могла оставить человека умирать в одиночестве.

Вдруг дыхание старухи изменилось, оно стало прерывистым, поверхностным. Зинаида открыла глаза, бельма исчезли, уступив место какому-то странному, ясному взгляду, словно она вдруг прозрела. Она сжала руку Оксаны с неожиданной силой, ее пальцы, похожие на птичьи когти, впились в кожу до синяков.

— Дочка, — прохрипела она чужим, но ясным голосом.

Оксана наклонилась ближе.

— Я здесь, баба Зина.

— Слушай, это мой последний шанс… — старуха судорожно вздохнула. — Они… они все лгут. Поезжай на дачу. На мою старую дачу. В ванную, загляни за зеркало.

— За зеркало? — переспросила Оксана, чувствуя, как холод пробегает по спине.

— Да, за зеркало, — голос слабел. — Прости меня, дочка. Ты одна… одна человек.

Хватка ослабла, рука Зинаиды стала тяжелой и безвольной, глаза остекленели, уставившись в потолок. Оксана замерла, она не закричала, не заплакала сразу, она просто сидела, оглушенная этой внезапной тишиной. Потом медленно, очень медленно сползла со стула на пол, уткнулась лицом в край кровати, в жесткое, пахнущее лекарствами одеяло, и завыла.

Это был не плач скорби по любимому человеку, это был выход всей той черноты, что копилась в ней месяцами. Она плакала от обиды, от усталости, от страшного одиночества. Она была здесь, держала руку умирающей, пока родная кровь делала маникюр; она мыла, кормила, терпела проклятия, а теперь осталась один на один с пустым телом и загадкой про зеркало. Она просидела так долго, пока колени не затекли, потом встала, вытерла лицо рукавом, закрыла глаза покойной и вышла из комнаты.

Похороны, поминки — все прошло как в тумане. Татьяна рыдала громче всех, картинно падая на грудь каким-то дальним родственникам. Николай так и не приехал, «Дороги замело в горах, не выехать», — сказала Татьяна, пряча глаза за темными очками. На следующий день после похорон, когда Татьяна уехала к нотариусу узнавать про наследство, Оксана села в свою старенькую машину.

Дача находилась в садовом кооперативе «Родничок», это был старый щитовой домик, куда они не ездили уже лет пять. Она открыла скрипучую калитку, участок зарос крапивой и одичавшей малиной. Дом встретил ее запахом сырости и мышей, и Оксана сразу прошла в ванную. Здесь было холодно, а на стене висело старое, мутное зеркало в простой деревянной раме.

Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. «Загляни за зеркало» — звучало в голове. Оксана протянула руки, взялась за края рамы и потянула на себя. Зеркало подалось легко: оно висело на одном гвозде, а снизу просто прислонялось к стене. За ним, в нише между стеной и обшивкой, лежал плотный полиэтиленовый пакет.

Оксана дрожащими пальцами разорвала его. Внутри была пачка бумаг, не деньги, не золото, просто бумаги. Она взяла верхний лист — это был чек. Гостиничный чек: Санаторий «Сосновый бор», люкс, проживание, питание, оздоровительные процедуры. Гость: Костин Николай Анатольевич. Дата: две недели назад.

Оксана моргнула. Может, ошибка? Однофамилец? Она взяла следующий чек: месяц назад, тот же санаторий, тот же гость. Она перебирала бумажки одну за другой: ресторанные счета, чеки за массаж, за сауну, за аренду бильярдной. «Сосновый бор» — это в сорока километрах от города.

Сорок километров… Пока она считала копейки на молоко для Полины, пока она мыла полы в отеле вместо заболевшей уборщицы, пока она слушала проклятия его бабки и выносила за ней судно. Он был здесь. Рядом. В пакете лежало еще кое-что: распечатка с банковской карты на имя Зинаиды Петровны Костиной. Снятие наличных, крупные суммы, регулярно.

Оксана опустила бумаги, ноги подкосились, и она села прямо на грязный кафельный пол. В зеркале, которое она прислонила к раковине, отразилось ее лицо: бледное, с темными кругами под глазами, постаревшее на десять лет. Она смотрела на себя и не узнавала.

— Коля, — прошептала она в пустоту.

Никакой экспедиции, никаких Карпат, никаких заработков ради семьи. Он просто жил в сорока километрах от нее, проедая деньги своей слепой бабушки, пока она, его жена, превращалась в рабыню для умирающей старухи. Оксана сжала чек в кулаке, бумага смялась с сухим треском. Из груди вырвался звук — не то смешок, не то всхлип, она закрыла рот ладонью, чтобы не закричать.

Она раскачивалась на полу, чувствуя, как внутри что-то окончательно, бесповоротно ломается. Мир, который она строила, в который верила, рухнул, погребая ее под обломками лжи. Оксана поднялась с пола, отряхнула колени и сунула пачку бумаг в карман куртки. Руки уже не дрожали, внутри, там, где только что бушевала буря, теперь была ледяная, звенящая пустота. Она вышла из дачного домика, аккуратно заперла дверь и села в машину.

Дорога до города заняла час, Оксана ехала медленно, соблюдая все знаки, словно боялась, что любое лишнее движение может разрушить ту хрупкую решимость, которая в ней зарождалась. Она знала, где найти Татьяну: золовка сейчас наверняка сидит в квартире покойной бабушки, наводит порядок — то есть ищет деньги и документы. Оксана открыла дверь своим ключом, в прихожей стояли коробки.

Татьяна в домашнем спортивном костюме сидела на полу в гостиной и перебирала содержимое серванта, хрусталь и старые сервизы были выставлены на стол.

— О, вернулась, — Татьяна даже не обернулась. — Слушай, я тут подумала, этот хрусталь можно продать, кому он сейчас нужен?