Загадка старой дачи: что слепая бабушка долгие годы прятала за зеркалом

— удивился он. — У нас же поминки завтра.

— У тебя поминки, — бросила она, открывая дверь. — Ты похоронил себя заживо, Коля. А я еду за вещами своей дочери.

Она вышла, оставив его одного в квартире, которая ему больше не принадлежала, с совестью, которой у него никогда не было. Она проиграла битву: дача потеряна, квартира потеряна, муж оказался пустышкой. Но странное дело: садясь в машину, она не чувствовала отчаяния, она чувствовала ярость. Холодную, расчетливую ярость. «Всего лишь дом», — эхом отозвались в голове его слова. «Нет, Коля. Это не просто дом. Это то, ради чего твоя бабушка терпела страх и одиночество. И она оставила мне ключ».

Оксана нажала на газ. В кармане лежал маленький ключ, который дал ей Анатолий: ключ от ящика, про который Татьяна не знала. Может быть, там ничего нет, может быть, старик ошибся. Но это был ее последний шанс, и она не собиралась отдавать его без боя. Оксана подъехала к даче, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая верхушки сосен в тревожный багровый цвет. Она не стала загонять машину во двор, бросила у ворот.

В доме было тихо и сыро. Она прошла в маленькую комнатку, где Полина любила играть в куклы, и начала механически складывать игрушки в пакет: пластмассовый пупс, набор посудки, плюшевый заяц с оторванным ухом… Взгляд упал на стену ванной, видневшуюся через приоткрытую дверь. Там висело то самое зеркало. «Загляни за зеркало», — звучал в ушах хриплый голос Зинаиды. Оксана замерла с зайцем в руках: она ведь заглянула, нашла чеки. Но разве ради чеков умирающая женщина тратила последние силы?

Разве чеки могли спасти ее, Оксану, от того катка, которым прошлась по ней Татьяна? Она бросила пакет и вошла в ванную. Зеркало, старое, мутное. Она уже снимала его, когда доставала пакет с чеками, но тогда она просто отодвинула его от стены. Оксана подошла вплотную, взялась за раму обеими руками. Она сняла зеркало с гвоздя и аккуратно поставила его на пол.

Стена за зеркалом была оклеена старыми обоями в цветочек, пожелтевшими от времени, но в одном месте, прямо по центру, обои топорщились. Словно под ними что-то было. Оксана подцепила край бумаги ногтем, обои подались легко, с сухим треском. Под ними обнаружилась фанера, но это была не просто стена. В фанере был вырезан прямоугольный тайник, закрытый куском пластика на маленьких шурупах.

Сердце забилось быстрее, она сбегала на кухню за ножом. Руки дрожали, когда она откручивала шурупы. Один, второй, третий. Пластик упал, в нише лежал плотный конверт и старый фотоальбом. Оксана достала конверт, вскрыла. Внутри лежал документ: не официальный бланк нотариуса, а лист плотной бумаги, исписанный твердым, угловатым почерком Зинаиды.

Почерком, который Оксана помнила по старым открыткам, когда бабушка еще видела. «Я, Костина Зинаида Петровна, находясь в здравом уме, сим документом заявляю…» Дата стояла пятилетней давности, еще до слепоты. «…что дача по адресу кооператив «Родничок», участок 42, является моим личным имуществом, приобретенным на мои средства. В случае моей смерти или недееспособности я завещаю этот дом и участок моей правнучке, Костиной Полине Николаевне, под опеку ее матери, Оксаны. Моим внукам, Татьяне и Николаю, я не оставляю ничего, ибо их жадность и так взяла от меня слишком много».

Ниже была приписка, сделанная уже не твердой рукой, явно позже, почти на ощупь: «Если вы это читаете, значит, Танька меня обманула. Не верьте ей». И фотографии: старые полароидные снимки. На них Зинаида с маленькой Полиной на руках. На обороте каждого — дата и подпись Зинаиды: «Моя единственная наследница». Это было не просто завещание, это был крик души, зафиксированный на бумаге, который Татьяна не нашла, потому что искала деньги, а не память.

Стук входной двери заставил Оксану вздрогнуть. Она прижала бумаги к груди, готовая защищаться.

— Оксана? Ты здесь? — голос был мужской, хриплый. Анатолий.

Оксана вышла из ванной. Свекор стоял в прихожей, держа в руках старую спортивную сумку. Он выглядел еще более уставшим, чем вчера, под глазами залегли глубокие тени.

— Анатолий Борисович? Что вы?..

Он прошел в комнату, тяжело опустился на стул и поставил сумку на пол.

— Я знал, что ты приедешь. Видел, как ты от подъезда рванула.

Он полез в сумку и достал оттуда старый кассетный диктофон. Тот самый, который Зинаида иногда просила включить, чтобы послушать аудиокниги.

— Я вчера не все тебе отдал, — сказал он, глядя в пол. — Испугался. Думал, может, обойдется. Может, Колька одумается. Но когда Танька сегодня с этим юристом приперлась… — Он сглотнул, кадык дернулся. — Я слышал, как они орали. Как Колька… как он подписал.

Анатолий поднял на Оксану глаза, полные боли и стыда.

— Я не могу больше молчать, Оксана. Я всю жизнь молчал. Когда жена гуляла — молчал. Когда Танька мать гнобила — молчал. Думал, целее буду. А теперь смотрю на тебя, на Полинку…

Он нажал кнопку на диктофоне. Пленка зашуршала, и в тишине дачного домика раздался голос Зинаиды. Не тот, скрипучий и злой, к которому Оксана привыкла за последние месяцы. А тихий, усталый и бесконечно печальный.

«Сегодня 2 марта. Танька опять приходила. Требовала подписать доверенность. Сказала, если не подпишу, она перестанет покупать лекарства. Сказала, что Оксана меня травит. Господи, прости меня, грешную. Я знаю, что Оксана святая. Она одна за мной ходит. Но я боюсь Таньку. Она страшная. Она сказала, что сдаст меня в дом престарелых, если я пикну…»