Звонок в час ночи: кто пришел к женщине, представившись именем её погибшей дочери

Он поднялся, взял шприц, и в этот момент дверь соседней комнаты распахнулась с грохотом.

— Нет! — Мария бросилась наперерез, встала между ним и Людмилой.

Вадим замер, и впервые за весь вечер на его лице появилось что-то похожее на настоящую эмоцию — удивление, смешанное с яростью.

— Машенька, ты что здесь делаешь? Мы же договаривались.

— Я тебе больше не кукла. — Она стояла прямо, и голос ее не дрожал. — Не буду делать то, что ты говоришь. Это моя мать, понимаешь? Моя настоящая мать, которую ты заставлял меня ненавидеть.

Людмила не стала ждать, чем закончится разговор. Чугунная сковородка — та самая, что еще от матери досталась, тяжелая, с деревянной ручкой («Чугун, им и убить можно», — как шутил покойный муж), — висела на стене у плиты. Она схватила ее обеими руками, размахнулась и ударила Вадима по голове. Вложив всю силу, какая у нее была, всю ярость, копившуюся четыре года.

Он упал, ударившись виском о край стола, и остался лежать на полу, постанывая и зажимая рану рукой. Николай Степанович, который в деревне видел и слышал все, прибежал на крики через пять минут и вызвал полицию. Денис приехал из больницы на такси, несмотря на гипс, вместе с приятелем из следственного отдела.

Аудиозапись со смартфона, признание Вадима о саботаже тормозов, о подушке безопасности, о манипуляциях — все прослушали прямо на месте.

— Для возбуждения дела этого хватит, — сказал молодой капитан, но тут же добавил: — Только это начало, сами понимаете. Будет техническая экспертиза машины, если что-то сохранилось на штрафстоянке, будут допросы, очные ставки, проверка записей из клиники. Месяца на три-четыре работы, не меньше, но с такой записью и показаниями свидетелей шансы есть.

В последующие месяцы, когда отшумели допросы и очные ставки, когда эксперты подтвердили следы постороннего вмешательства в тормозную систему, когда имя Вадима Ермакова появилось сначала в «Днепровской жизни», а потом в федеральных новостях, Мария стала частой гостьей в доме Людмилы. Сначала приезжала на выходные, потом оставалась на неделю, потом перевезла вещи в комнату, которую Людмила называла «твоя».

Их отношения складывались не сразу. Слишком много было боли, слишком много лет разлуки и лжи. Иногда Людмила случайно называла ее Настей и осекалась, видя, как дергается уголок губ дочери. Иногда Мария смотрела на нее с тем недоверием, которое годами культивировал Вадим. Но постепенно, день за днем, они учились быть семьей.

Однажды осенью они вместе поехали на кладбище. Долго стояли перед могилой, молчали. Потом Мария положила астры к памятнику и тихо сказала:..