«Вы просто выполните условия контракта»: роковая ошибка бизнесмена, не знавшего, какую тайну скрывают результаты анализов

— Понимаю, — сказала Аня.

— Хорошо, — сказала Елена Сергеевна и ушла так же деловито, как появилась.

Ужинали в половине восьмого, в большой кухне, которая была одновременно и столовой. Нина Павловна поставила на стол суп, второе и чай. Максим пришел из кабинета.

Аня слышала, как он весь вечер разговаривал по телефону, а затем сел напротив. Они ели молча первые несколько минут. Потом он спросил, не поднимая глаз от тарелки:

— Работа. Вы собираетесь продолжать?

— Хотела бы, — ответила она. — У меня есть ноутбук, я верстальщик, могу работать удаленно.

— Это разумно, — сказал он. — Только без переработок.

Она едва не улыбнулась.

Он говорил про ее работу так, как говорят про статью договора. Четко, без лишнего.

— Вы всегда так разговариваете? — спросила она.

Он поднял взгляд. Смотрел на нее секунду.

— Как?

— По делу, — сказала она. — Без предисловий.

— Обычно да, — ответил он.

— Это мешает?

— Нет, — сказала она честно. — Я привыкла к тому же.

Что-то в его лице чуть изменилось. Не улыбка, нет. Но что-то около того, какое-то смягчение в линии рта.

— Тогда по делу, — сказал он. — Со второй недели здесь будет приходить врач. Каждый день, утром.

— Капельницы, поддерживающая терапия. Это для второго плода. Елена Сергеевна считает, что при правильном ведении шансы хорошие.

— Вы уже успели с ней поговорить?

— Пока вы обедали.

Аня посмотрела на него.

Он ел спокойно, без суеты, как человек, привыкший решать вещи быстро и не возвращаться к ним снова. Ей захотелось спросить кое-что важное. То, что вертелось в голове с самого утра.

Она подождала секунду, взвешивая. Потом все же спросила.

— Почему вы хотите детей один, без…

Она подбирала слово «без семьи». Он не ответил сразу. Взял чашку с чаем, поставил обратно.

— Семья — это не обязательно то, что бывает до детей, — сказал он наконец. — Иногда она появляется после.

Аня не знала, что на это ответить.

Поэтому промолчала. Доела суп. За окном кухни темнело синими сумерками, сквозь которые проступали черные силуэты сосен.

Спать она ушла в десять. Легла на широкую кровать, накрылась одеялом, которое пахло чем-то чистым и незнакомым. Долго смотрела в темноту.

Думала о двух маленьких силуэтах на экране УЗИ. О том, как звучал второй: тихий, медленный, упрямый. О том, что сказал Максим про хорошие шансы.

Она не знала, что будет дальше. Но впервые за очень долгое время рядом был кто-то, кто, кажется, собирался разобраться с этим вместе с ней. Это было странно.

Непривычно. И совсем немного хорошо.

Прошло три недели с того дня, как Аня переехала в дом Максима.

За это время она успела выучить распорядок дома так же хорошо, как когда-то выучила распорядок детдома. Не потому, что заставляли, а потому, что это было ее способом чувствовать почву под ногами. Нина Павловна завтракала в семь утра раньше всех и к восьми уже гремела посудой на кухне.

Максим спускался в половину девятого, всегда в костюме, всегда с телефоном. Уходил к девяти и возвращался по-разному. Иногда в шесть вечера, иногда в девять, а однажды почти в полночь.

Молодой терапевт Андрей Викторович приходил каждое утро в десять. Он ставил капельницу, проверял давление, задавал короткие вопросы и уходил через час. Еженедельные УЗИ делали прямо здесь, Илья Борисович привозил портативный аппарат.

На прошлой неделе, во вторник, второй плод показал 122 удара в минуту. Это было лучше, чем 102 на первом УЗИ, но все еще ниже нормы. Илья Борисович сказал, что динамика положительная, и они продолжают.

Максим, стоявший у стены с тем же выражением лица, с каким он, кажется, делал все, кивнул. Аня запомнила цифру и повторяла ее про себя иногда, как заклинание. Они с Максимом постепенно начали разговаривать.

Не сразу и не потому что решили, просто так получилось. Сначала это были короткие обмены за ужином: как прошел день, как самочувствие, что говорил врач. Потом однажды вечером она вышла на кухню попить воды.

Было около десяти, она думала, что он уже у себя, и застала его за столом с чашкой кофе и открытым ноутбуком. Он закрыл ноутбук, когда она вошла. Она налила воды.

Он спросил, не спится ли. Она сказала, спится, просто хотела пить. Потом почему-то не ушла сразу, а села на табурет у стойки.

Они проговорили почти час. Ни о чем конкретном: о книгах, о городе, о том, каково это — работать в типографии. Он слушал так, как умеют слушать редкие люди: не перебивая, не готовя ответ заранее, а именно слушая.

Аня поймала себя на том, что говорит больше, чем привыкла. С тех пор такие вечера стали случаться примерно через день. В ту пятницу, на двадцать второй день ее жизни в этом доме, она рассказала ему про детдом.

Не весь, не сразу. Начала с чего-то небольшого. Упомянула, что в детстве не праздновала дни рождения, потому что в детдоме это было общим делом.

Общий пирог на всех именинников месяца. Общие поздравления, ничего личного. Максим слушал, держа в руках чашку с чаем, которая давно остыла.

— Когда вышла, — сказала Аня, — первое, что я сделала, купила себе маленький торт. Одна, в кафе у вокзала. Был не мой день рождения, просто захотелось.

Она чуть улыбнулась, глядя в стол.

— Съела половину и не смогла доесть, слишком сладкий оказался. Но все равно было хорошо, потому что выбирала сама, — закончила она.

Она подняла глаза. Он смотрел на нее спокойно, без жалости. Именно это ей и нравилось в нем все больше.

Он никогда не смотрел на нее с жалостью. Она жалость ненавидела, ведь жалость всегда была чужой. Она приходила, брала что-то теплое из твоей истории и уходила, не оставляя ничего взамен.

— Да, — сказала она. — Именно.

Помолчали. Потом она спросила — не потому что хотела лезть в его дела, а просто потому, что уже можно было спрашивать.

— А вас предавали?

Он не удивился вопросу. Наверное, ждал чего-то подобного.

— Да, — ответил он коротко.

— Расскажете?