Альпинист заметил железную дверь в скале, а когда открыл — чуть не свалился от увиденного

Артём встал. Прошёлся по комнатам, медленно вглядываясь в детали. Детская, его бывшая. Кровать, стол, старый шкаф. На стене грамоты, дипломы. Победитель олимпиады, призёр соревнований. Родительская, отцовская. Кровать, комод, фотографии. На тумбочке книга недочитанная. «История Украины». И та самая фотография. Дядя Паша, молодой, улыбающийся. Висит на стене, как и должна была висеть всегда.

Артём снял её. Посмотрел на лицо, на глаза.

— Присмотри за ним, дядя Паша, — сказал он вслух. — Там, где вы теперь. Присмотри, как он за тобой не присмотрел здесь.

Повесил обратно. Вышел.

Во Львов вернулся через неделю. Жизнь продолжалась. Работа, заказы, рутина. Всё как раньше. Только не совсем. Что-то изменилось внутри, глубоко. Артём больше не чувствовал себя одиноким. Были люди — Нина Дмитриевна, Ольга Андреевна, Татьяна — связанные одной историей, одной болью. Звонили друг другу регулярно, по выходным. Делились новостями, поддерживали.

— Как ты, Артёмушка? — спрашивала Нина Дмитриевна.

— Нормально. Работаю.

— Не грусти. Папа в лучшем месте. С Пашей, с Мишенькой.

— Знаю.

— Приезжай в Киев. Борщом накормлю, варениками.

— Приеду. Обязательно приеду.

Летом — новость. Позвонил Глеб Гончарук, тот самый, из поискового отряда.

— Артём, есть дело. Важное.

— Что такое?

— Министерство обороны решило рассекретить объект 17-У. Официально.

— Зачем?

— Твоя история. Журналисты. Общественный резонанс. Они поняли: лучше открыть, чем продолжать скрывать.

— И что это значит?

— Можно сделать мемориал. На месте бункера. Официальный, с табличками.

Артём молчал.

— Мемориал на скале? У двери? Там, где погибли трое?

— Да.

— Я за, — сказал он. — Что нужно?

— Деньги, разрешение, работа. Помощь твоя. Как инициатора.

— Сделаем.

Следующие месяцы — подготовка. Артём организовывал, координировал. Собирал деньги. Через краудфандинг, через спонсоров. Писал письма в министерства, в фонды. Помогали все. Нина Дмитриевна, Ольга Андреевна, Татьяна, даже Елена из Киева, невеста Миши Коваленко. История зацепила людей. Жертвовали. Много. Охотно.

За полгода собрали нужную сумму. Мемориал заказали у скульптора, молодого парня из Львова. Гранитная плита, три силуэта, надпись.

«Памяти Бондаренко П.А., Коваленко М.Д., Литвина А.С. Погибли на посту. 1968».

Просто, строго. Как они сами. Простые, честные люди.

Открытие в октябре. Ровно год с того дня, как Артём нашёл ту дверь. Поднялись на скалу небольшой группой. Артём, Нина Дмитриевна, Ольга Андреевна, Татьяна, Глеб с командой. Журналисты — несколько, самых упорных. Елена не поехала, здоровье не позволяло. Но передала от себя письмо.

Мемориал установили у входа в бункер. Рядом с дверью, той самой, ржавой, со штурвалом.

Священник освятил место, прочитал молитву за упокой душ. Потом речи. Короткие, идущие от сердца.

Нина Дмитриевна говорила первой.

— Мой брат Миша был добрым человеком. Честным, весёлым. Он не заслуживал такой смерти, не заслуживал такой памяти. Теперь справедливость восстановлена. Спасибо всем, кто помог.

Ольга Андреевна следом.

— Мой отец погиб, когда мне было шесть. Я не помню его лица, не помню голоса, только фотографию на стене. Теперь я знаю правду. Знаю, он был героем. Не дезертиром — героем.

Татьяна последняя.

— Павел Бондаренко был моей первой и единственной любовью. Мы собирались пожениться, завести детей. Не получилось. Но я ждала. Пятьдесят шесть лет ждала. Теперь могу отпустить. Прощай, Пашенька. Я скоро приду к тебе.

Артём не говорил. Не мог. Горло сжималось, слова не шли. Просто стоял. Смотрел на плиту, на имена, на дверь. Ту самую, за которой они умирали. Месяц. Они ждали месяц в темноте, в холоде, в голоде. И никто не пришёл. Теперь пришли. Через пятьдесят шесть лет, но пришли.

После церемонии спустились вниз. Сидели в лагере, пили горячий чай, говорили о жизни, о планах.

— Что дальше?