Богач годами носил цветы на могилу жены, пока случайная нищая не открыла ему глаза 

Виктор Павлович Гремячин опустил горсть земли в могилу и почувствовал, как что-то внутри оборвалось окончательно. 22 года. 22 года он засыпал рядом с этой женщиной, слушал ее дыхание, терпел ее привычку красить губы даже перед походом в «Сильпо».

И вот кончено.

— Папа, тебе плохо? — Инна, падчерица, которую он вырастил с пяти лет, взяла его под локоть, бледный весь. — Может, валидол?

— Не надо, — он отстранился мягко. — Постою еще.

Инна кивнула и отошла к группе людей в черном, там уже накрывали поминальный стол прямо у машин. Пирожки, вареные яйца, традиционные напитки в пластиковых стаканчиках — все как положено.

Виктор смотрел на свежий холмик и не мог понять одного: почему он не плачет, ведь должен. Все ждут, а глаза сухие, как августовская дорога. Может, потому, что последний год Лена была какая-то другая? Отстраненная, вечно в телефоне.

«Подруга пишет, мама заболела», — Инночка советуется, а по ночам уходила на кухню попить воды и шепталась там с кем-то часами. Он гнал от себя эти мысли. Стыдно.

Человек умер, а ты копаешься в подозрениях, как свинья в грязи.

— Подай старухе, милок! — раздался скрипучий голос справа.

Виктор обернулся. У ограды на перевернутом ведре сидела древняя бабка в выцветшем платке. Глаза ее были затянуты белесой пленкой, слепая. Перед ней стояла жестяная миска с мелочью.

Конечно, он достал из кармана пятитысячную — первое, что попалось, — и положил в миску. Бабка вздрогнула, пощупала купюру узловатыми пальцами.

— Ой, щедрый! Жену хоронишь?

— Жену. Давно болела. Сердце. Внезапно.

Старуха хмыкнула и покачала головой. Потом вдруг схватила его за рукав с неожиданной силой и притянула к себе. Изо рта у нее пахло чесноком и почему-то медом.

— Там пусто, милок! — прошептала она. — В гробу-то пусто.

Виктор отшатнулся.

— Что вы несете? Какое пусто?