Больше, чем руины: история о том, что на самом деле скрывалось за дверью дома, подаренного мужчине

Дни стали короче, ночи длиннее и холоднее. Григорий почти закончил основной ремонт дома. Теперь он был похож на жилище, а не на пристанище призраков.

Но борьба с сыростью и холодом продолжалась. Старая печь хоть и топилась исправно, уже не могла прогреть промёрзшие стены. Анна Петровна стала чаще болеть.

Кашель, который начался с першения в горле, перерос в глубокий, надсадный, раздирающий грудь. Ольга Сергеевна приходила каждый день, приносила микстуры, ставила горчичники, но ничего не помогало. «Пневмония», — сказала она однажды, послушав лёгкие старухи.

«В её возрасте и с её сердцем это очень опасно. Нужны антибиотики сильные. А у меня в медпункте только пенициллин.

Да и тот просроченный». Она сидела на кухне, нервно курила, глядя в окно, по которому стекали струи дождя. Нужно в райцентр ехать, в больницу её класть.

Но как? Дорогу размыло, наша буханка не пройдёт. А на телеге по такой погоде только хуже сделаешь. Григорий смотрел на Анну Петровну, которая лежала в кровати, тяжело дыша.

Её лицо горело нездоровым румянцем, а глаза были затуманены лихорадкой. Она тихо бредила, разговаривая то с покойным мужем, то с маленьким Вадюшей. Чувство беспомощности, он инженер, привыкший решать сложнейшие задачи, сейчас не мог сделать самого простого – помочь больному человеку.

У него не было ни денег на лекарства, ни возможности добраться до города. Он был заперт в этой деревне, в этом доме, как в мышеловке. Ночью разыгралась настоящая буря.

Ветер выл в трубе, как раненый зверь. А дождь барабанил по крыше с такой силой, что казалось, она вот-вот рухнет. И она не выдержала.

Сначала закапала в углу, потом струйка воды побежала по стене прямо над кроватью Анны Петровны. Григорий вскочил, подставил таз, но это было как бороться с наводнением с помощью наперстка. Вода лилась отовсюду.

«Нужно на чердак», – сказал он сам себе. «Может, удастся хоть чем-то прикрыть дыру». Схватив керосиновую лампу, он полез по шаткой приставной лестницы наверх.

Чердак встретил его запахом прилой соломы и мышиного помета. Ветер гулял под крышей, раскачивая балки. В свете лампы он увидел огромную дыру в том месте, где прогнила одна из стропил.

Дождь хлистал прямо в нее. Григорий огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно было бы прикрыть пробоину. Старый брезент, кусок жести, что угодно.

В углу он заметил большой деревянный сундук, окованный железом. Он был тяжелым, и Григорий решил попробовать подтащить его под дыру, чтобы хоть как-то загородить ее. Он тянул сундук, упираясь ногами в скользкий от сырости пол.

Сундук поддавался с трудом, царапая доски. В какой-то момент одна из прогнивших половиц под ним не выдержала и с треском проломилась. Нога Григория провалилась в пустоту.

Он едва успел ухватиться за балку, чтобы не упасть вниз. Лампа погасла. Он остался в полной темноте, вися над дырой в полу, слушая, как внизу испуганно вскрикнула проснувшаяся Анна Петровна.

Собрав все силы, он подтянулся и выбрался из дыры. Нашел в кармане спички, снова зажег лампу. Сердце бешено колотилось.

Он посветил вниз. В комнате было темно, но он слышал испуганное бормотание старухи. «Мама, все в порядке!» – крикнул он.

– Это просто доска сломалась. Я сейчас спущусь. Он решил оставить затею с сундуком.

Нужно было спускаться, успокоить ее. Он уже направился к лестнице, когда его взгляд упал на то место, где стоял сундук. Под ним в углублении между балками лежал небольшой металлический ящик, похожий на шкатулку.

Он был покрыт толстым слоем пыли и паутины. Любопытство пересилило. Григорий подошел, взял ящик в руки, он был не заперт.

Крышка открылась с легким скрипом. Внутри, на подкладке из выцветшего бархата, лежала папка с бумагами и несколько старых фотографий. Григорий взял один из снимков.

На нем была молодая Анна Петровна с младенцем на руках. Он перевернул фотографию. На обороте каллиграфическим почерком было выведено «Вадим, один месяц».

Затем он достал папку. Это были не просто бумаги. Это были документы.

Старые, пожелтевшие с печатями и подписями. Договор о создании их с Вадимом фирмы, первые контракты, бухгалтерские отчеты. Зачем Анна Петровна хранила это здесь? Он начал перебирать бумаги, и вдруг его пальцы наткнулись на сложенный вчетверо лист.

Это был неофициальный документ. Скорее, черновик, исписанный знакомым размашистым почерком Вадима. Григорий поднес его ближе к лампе и начал читать.

И чем глубже он погружался в текст, тем сильнее холодело у него внутри. Это был план, детальный, циничный, продуманный до мелочей. План того, как вывести активы компании на подставные фирмы, как сфабриковать документы о хищениях и как подставить своего партнера, сделав его единственным виновным.

Там были имена, даты, суммы. И в конце приписка, от которой у Григория потемнело в глазах. Гриша слишком честный.

Он никогда не поймет, что бизнес – это война. Придется пожертвовать пешкой, чтобы спасти короля. Он простит.

Когда-нибудь. Григорий опустился на пол, держа в руках этот листок. Ветер выл за стеной, дождь стучал по крыше, а он ничего не слышал.

Перед ним была не просто бумага. Это было доказательство. Доказательство всего.

Предательство лжи и цинизма. Всё, в чём он сомневался, всё, в чём пытался найти оправдание своему другу, теперь было здесь, написано чёрным по белому. Он сидел на холодном полу чердака, в полуразрушенном доме посреди бушующей стихии.

И в его руках была бомба, способная взорвать мир Вадима Орлова. Надежда, которую он почти потерял, внезапно вернулась, обжигая его ледяным огнём ярости и предвкушения справедливости. Он ещё не знал, как воспользоваться этим, но знал одно – игра ещё не окончена.

Рассвет пробивался сквозь грязное окно чердака, серый и безрадостный. Подстать настроению Григория. Буря утихла, оставив после себя лишь холодную сырость и глухую тишину.

Он просидел на чердаке до утра, перечитывая найденные документы снова и снова, словно не мог поверить в реальность происходящего. Каждая строчка, написанная почерком Вадима, была как плевок в лицо. Пожертвовать пешкой? Он, Григорий, был всего лишь пешкой в его игре.

Он спустился вниз. Анна Петровна спала беспокойным сном. Её дыхание было тяжёлым, прерывистым.

Лихорадка не спадала. Таз, подставленный под течь, был полон. Григорий выплеснул воду, принёс свежих дров, снова растопил печь.

Механические действия помогали не думать, отгоняли рой мыслей, жужжавших в голове. Но бумаги, которые он спрятал за пазуху, жгли кожу, напоминая о себе. Ближе к полудню пришла Ольга Сергеевна.

Она сразу прошла к Анне Петровне, послушала её, померила температуру. Худо, сказала она, выходя на кухню, где Григорий кипятил воду для отвара. Жар не спадает, лёгкий хрипит.

Если сегодня не достать антибиотики, можем её потерять. Она села за стол, устала, опустив плечи. Я звонила в райцентр.

Дорогу обещают расчистить только к вечеру, если дождь снова не пойдёт. А до вечера она может и не дотянуть. Григорий поставил перед ней кружку с травяным чаем.

«Есть другой способ», сказал он тихо. Ольга подняла на него удивлённые глаза. «У меня есть то, что заставит её сына приехать сюда».

Немедленно он достал из-за пазухи папку и положил на стол. «Что это?», спросила она, с недоверием, глядя на пожелтевшие листы. «Это его прошлое», ответил Григорий.

«И его будущее. Если эти бумаги попадут куда следует». Он кратко, без лишних эмоций, пересказал ей содержание документов, закончив историей своего предательства…