Цена честности: история одного трудного возвращения к нормальной жизни
Тяжелый живот болезненно тянуло к промерзшей кладбищенской земле, когда Анна, пряча руки в карманах пальто, увидела на чужой гранитной плите забытое дорогое портмоне. Терпкий мужской парфюм ударил в ноздри, стоило ей раскрыть тугие створки. Но не чужие купюры заставили бывшую заключенную онеметь.
С цветной карточки водительского удостоверения на нее смотрел сам покойник, чье имя было выведено сусальным золотом прямо на памятнике перед ней. Октябрьский ветер пробирал до самых костей, забираясь под полы изношенного драпового пальто. В 1998 году осень в Чернореченске выдалась злой, промозглой.
Анна тяжело переступала по размокшей глине кладбищенской аллеи. Мороз жестоко щипал полы одежды и щеки, а тонкая подошва старых ботинок давно пропустила ледяную влагу к стопам. Женщина остановилась, тяжело опираясь рукой о ржавую чугунную ограду чужой могилы, и прерывисто выдохнула.
Младенец внутри тревожно толкнулся. Тяжелый, ощутимый удар под ребра. Анна рефлекторно погладила тугой живот сквозь грубую ткань.
Она любила эту еще не рожденную жизнь всей своей истерзанной душой, но воспоминания о том, как именно было зачато это дитя, каждый раз отдавали во рту горечью полыни. Тюремный барак. Запах хлорной извести, немытых тел и гниющей капусты.
Третий год ее заключения подходил к концу. По закону ей уже светило условно-досрочное освобождение, оставалось лишь дождаться комиссии. Но в колонии законы писали те, кто носил форму.
Начальник смены, прапорщик Степан, человек с тяжелым мясистым лицом и вечным запахом дешевого табака, приметил тихую вдову давно. Он не применял грубую силу открыто, он действовал страшнее: выискивал мельчайшие нарушения, лишал скудных передач. А однажды зимой, когда Анна слегла с тяжелейшим бронхитом, Степан запер ее в ледяном карцере, где вода замерзала в кружке.
— Выбор за тобой, Мезенцева… — его хриплый шепот до сих пор звучал в ее ушах, смешиваясь с завыванием кладбищенского ветра. — Хочешь, гний здесь до звонка. А будешь ласковой, переведу в теплую котельную, и комиссия твое дело в первых рядах подпишет. Не упрямься, жить-то охота…
Она сломалась на третьи сутки, когда жар начал выжигать остатки рассудка. Инстинкт самосохранения оказался сильнее гордости. Принуждение в душной, пропахшей мазутом подсобке стало для Анны личным адом, платой за глоток горячего чая и право выйти за ворота живой.
Когда Степан узнал о беременности, он испугался проверок, в спешке подключил свои связи и буквально вышвырнул ее по УДО на свободу, чтобы скрыть следы своего преступления. И вот она здесь. С волчьим билетом, с ребенком под сердцем и без единой монеты в кармане.
— Опять пришла, горемычная, — скрипучий голос разорвал тишину погоста. На покосившейся деревянной скамье у старушки сидела Прасковья.
Местная нищенка в безразмерном мужском ватнике. Сухие узловатые пальцы старухи сжимали дымящуюся папиросу. Запах дешевой махорки густо смешивался с ароматом прелой осенней листвы.
— Доброе утро, Прасковья Ильинична, — тихо ответила Анна, пряча покрасневшие от холода руки в карманы. Голос ее звучал глухо, надтреснуто. — Пройдусь немного, дышится здесь легче.
— Дышится ей, — старуха сплюнула в пожухлую траву. — Смотри, девка, нагуляешь беду среди мертвых. Младенец-то все чует. Тяжелая тут земля, стылая. Шла бы ты к храму, там сердобольные подают медяки. Гордыня — грех большой, особенно когда брюхо пустое.
Анна промолчала. Просить милостыни, ловя полные брезгливой жалости взгляды прохожих, она не могла. Взглядов ей хватило на зоне. Здесь же, среди гранитных плит и кованых крестов, царил абсолютный спасительный покой. Мертвые не задавали вопросов и не осуждали.
Она медленно побрела по центральной аллее, придерживая рукой ноющую поясницу. Под ногами монотонно хрустел мелкий гравий. Анна внимательно вглядывалась в столики у свежих захоронений.
Кусочек поминального пирога, несколько конфет, надкушенное яблоко — все это было шансом прожить еще один день и не дать погибнуть малышу. Каждую найденную кроху она брала с мысленной благодарностью, шепча короткую молитву за упокой чужой души. В дальнем элитном конце кладбища, где росли вековые раскидистые дубы, возвышался массивный памятник из черного мрамора.
Он разительно отличался от скромных крестов простого люда. Камень был отполирован до зеркального блеска и отражал свинцовое небо. Анна подошла ближе, привлеченная ярким пятном на краю широкой гранитной скамьи.
Там лежало портмоне — изделие из толстой и мягкой кожи глубокого коньячного оттенка. Анна замерла, озираясь по сторонам. Вокруг ни души, лишь вдалеке хрипло каркало воронье….
