Цена честности: история одного трудного возвращения к нормальной жизни

Женщина нерешительно протянула руку. Кожа оказалась ледяной на ощупь, но от вещи едва уловимо пахло дорогим мужским одеколоном с нотами сандала. Запах из той, прошлой жизни, когда был жив ее муж Павел.

Пальцы дрогнули, раскрывая створки. Денег внутри почти не оказалось, лишь пара смятых купюр. Зато в прозрачном пластиковом кармашке белело водительское удосторение.

Анна поднесла его ближе к глазам. С цветной фотографии на нее смотрел мужчина с резкими волевыми чертами лица. «Бестужев Илья Николаевич», — гласила надпись.

Она подняла взгляд на черный мрамор монумента. Буквы, выведенные сусальным золотом, сложились в абсолютно идентичное имя. Даты жизни обрывались 1997 годом.

Ветер резко рванул полы пальто. Дыхание перехватило тугим узлом. Как могла вещь человека, погребенного год назад, оказаться здесь совершенно не тронутой ни осенними ливнями, ни ночными заморозками? Бумажник не рассохся, карточки не выцвели. Словно его обронили несколько минут назад.

— Вы что-то потеряли? — густой низкий голос прозвучал так близко, что Анна вздрогнула всем телом, едва не выронив находку на мокрый гравий.

Из-за ствола старого дуба бесшумно шагнул мужчина. На нем была темная куртка с поднятым воротником, широкие плечи, густая темная борода. Но стоило ему сделать шаг навстречу, как Анна отшатнулась в первобытном испуге. Это было лицо с водительских прав.

Тот же прямой нос, те же глубоко посаженные пронзительные глаза. Только теперь левую щеку от виска до самой челюсти пересекал багровый рубчатый шрам, делая лицо жестким, почти хищным.

— Вы… — Анна инстинктивно прикрыла живот обеими руками, отступая на шаг. В горле пересохло, слова царапали гортань. — Вы там, на камне…

Мужчина усмехнулся, но в его глазах не было веселья. Скорее, глухая многолетняя усталость. Он подошел к лавочке, его тяжелые ботинки сминали мокрую листву.

— Мрамор обманчив, — произнес он ровным тоном, плавно забирая портмоне из ее ослабевших пальцев. — Присаживайтесь, вы побледнели так, будто и вправду призрака увидели. В вашем положении волноваться крайне неосмотрительно.

— Я ничего не брала, — быстро, сбиваясь на прерывистый шепот, сказала Анна, опускаясь на холодное дерево скамьи. Ноги отказывались держать. — Просто лежала, я хотела отнести охране.

— Я знаю, что не брали, я наблюдал за вами. — Илья сел на противоположный край лавочки, соблюдая дистанцию. — Вы приходите сюда каждый вторник и пятницу, собираете еду. При этом у вас правильная речь, чистые руки и взгляд человека, который не привык к жизни на улице. Что привело вас на погост?

В его тоне не было издевки, только холодный, цепкий интерес. Анна опустила глаза на свои растрескавшиеся ботинки.

— Жизнь, — коротко ответила она.

Откровения с незнакомцами не входили в ее правила, но этот человек излучал странную и тяжелую силу. От него не исходило прямой угрозы, в отличие от тюремных надзирателей.

— А вы? Почему ваше имя на надгробии?

Илья долго смотрел на отполированный гранит, словно читал там скрытые строки.

— Иногда, чтобы выжить, нужно умереть для всех, — медленно, взвешивая каждое слово, проговорил он. — Моя мачеха Тамара и ее родной сын Аркадий очень хотели видеть меня в этом самом месте. Сначала кто-то испортил тормозную жидкость в моей машине. Я чудом успел выпрыгнуть до того, как она превратилась в груду горящего железа. Потом был нож в подворотне. — Он коротко коснулся багрового шрама на щеке. — Третьего раза я дожидаться не стал. Купил нужные медицинские заключения, организовал закрытые похороны.

Анна слушала его, затаив дыхание. История звучала дико, но в Чернореченске конца девяностых жизнь человека стоила дешевле, чем подержанный холодильник. Власть и чужие предприятия делили жестоко, не гнушаясь ничем.

— Зачем вы мне это рассказываете? — голос Анны дрогнул. — Я простая женщина, я ничего не видела и никому не скажу. Отпустите меня.

Илья подался вперед, опираясь локтями о колени. Его взгляд стал острым, изучающим.

— Вы не простая женщина, Анна. Да, я навел справки. Вы отсидели несколько лет. Вдова, обвиненная в убийстве мужа, вышедшая по УДО. Но я умею читать людей. Вы не способны отнять жизнь. Вас подставили, так же грубо и безжалостно, как пытались убрать меня.

Кожа на лице Анны приобрела бумажную бледность. Воспоминания о душном зале суда, где ее назвали отравительницей, обрушились тяжелой волной.

— Чего вы хотите? — прошептала она, понимая, что этот разговор не случаен.

— Предложить вам сделку, — твердо произнес Бестужев. — Моя семья сейчас купается в миллионах отца. Тамара уверена в своей безнаказанности. В ее особняке есть сейф. Там лежат настоящие документы о распределении долей заводов и бумаги, доказывающие, что инфаркт отца был ею тщательно подготовлен. Мне нужен человек внутри их дома. Сиделка, прислуга, кто угодно, кого они не воспримут всерьез.

— Вы в своем уме? — Анна покачала головой, чувствуя, как внутри нарастает паника. — Меня не возьмут на работу. Я беременна, бывшая заключенная.

— Именно поэтому вас и возьмут, — губы Ильи тронула жесткая усмешка. — Тамара жадна до одури, ей нужна бесплатная рабочая сила. Вы придете к ней, расскажете слезливую историю и согласитесь работать за еду. Для нее вы станете идеальной жертвой, бесправной рабой. Она не станет вас опасаться.

Анна замолчала. В голове билась тревожная мысль. Это безумие. Лезть в дом к преступникам — верная гибель. Но тут же перед внутренним взором возник ледяной подвал, где она ночевала последние недели. Зима приближалась неотвратимо. На улице ее ребенок, этот невинный малыш, просто не выживет.

— Я заплачу вам, Анна, — добавил Илья, — столько, что хватит на покупку домика в пригороде. Ваш ребенок будет расти в тепле. От вас требуется только слушать, смотреть и найти доступ к документам.

Двое отвергнутых, выброшенных на обочину жизни, стояли сейчас перед выбором.

— Если я соглашусь… — начала она, чувствуя, как младенец внутри снова дал о себе знать плавным движением.

— Я обеспечу вашу безопасность из тени, — отрезал он. — Завтра в полдень вы поедете по адресу, который я напишу. Спросите экономку. И помните: в том доме нельзя верить ни единому слову.

На следующий день, ровно в двенадцать часов, Анна стояла перед глухим кирпичным забором, увенчанным острыми металлическими пиками. Ветер гнал по мокрому асфальту обрывки вчерашних газет, с сухим шорохом прибивая их к тяжелым кованым воротам. Нажатие на тугую пластиковую кнопку переговорного устройства отозвалось резким электрическим треском, от которого заложило уши.

— Чего надо? — рявкнул динамик прокуренным басом….