Цена слезинки: что сделала мать-«простушка», когда сняла маску скромной домохозяйки

Вера Николаевна открыла дверь и отшатнулась. На пороге стояла её дочь. Вернее, не стояла, а держалась за косяк, чтобы не упасть.

Лицо Полины было залито кровью, губа рассечена, под глазом наливался багровый синяк, платье порвано на плече, колготки в клочья.

— Мама! — прошептала она и начала оседать.

Вера Николаевна подхватила дочь, втащила в квартиру, усадила на диван. Руки не дрожали. За 54 года жизни она научилась держать себя в руках. Но внутри поднималась волна такой ледяной ярости, какой она не испытывала уже очень-очень давно.

— Кто? — коротко спросила она, промакивая кровь влажным полотенцем.

Полина подняла на неё глаза. Один уже заплывал, превращаясь в щёлочку.

— Это свекровь, Инесса Аркадьевна. Сказала, что я — позор их семьи, что я… что я недостойна носить их фамилию.

Вера Николаевна замерла на мгновение. Потом аккуратно положила полотенце, встала, подошла к окну. За стеклом догорал октябрьский закат, заливая комнату багровым светом. Она смотрела на этот закат и думала о том, как долго пряталась, как старательно выстраивала свою тихую, незаметную жизнь, как отреклась от всего, что было до этого.

28 лет. Почти 30. И вот теперь какая-то женщина посмела поднять руку на её дочь.

Вера Николаевна достала телефон. Старый, кнопочный. Она так и не привыкла к смартфонам. Нашла в памяти единственный номер, который не набирала много лет. Нажала вызов. Гудок. Второй. Третий.

— Алло.

Голос на том конце был старым, хрипловатым, но всё ещё сильным.

— Папа, — сказала Вера Николаевна, и в комнате будто похолодало. — Пора напомнить этому городу нашу фамилию.

Долгая пауза. Потом тихий вздох.

— Рассказывай.

Полина сквозь боль и слёзы смотрела на мать. Она никогда, никогда не слышала, чтобы та говорила таким голосом. И никогда не видела в её глазах такого выражения. Это была не её мама, тихая учительница музыки, которая боялась повысить голос на нерадивых учеников. Это была совершенно другая женщина.

— Мама, что происходит?

Вера Николаевна закончила разговор, убрала телефон и повернулась к дочери. На её лице появилось выражение, которого Полина никогда раньше не видела. Смесь нежности и ледяной решимости.

— Полиночка, милая, сейчас я обработаю тебе раны, потом мы попьём чаю, а потом я расскажу тебе кое-что. То, что должна была рассказать давным-давно.

Она присела рядом с дочерью, взяла её за руку. Рука была холодной и дрожала.

— Ты знаешь, что твой дедушка умер, когда тебе было пять лет. Так я тебе говорила, так было проще. Но правда в том… — Вера Николаевна помолчала, подбирая слова. — Правда в том, что он жив. И его зовут Николай Андреевич Громов.

Полина нахмурилась, морщась от боли в разбитой губе. Это имя казалось знакомым. Где-то она его слышала, в каком-то контексте, связанном с городом, с его историей.

— Громов? Тот самый Громов, который…

— Да, — тихо подтвердила мать. — Тот самый. Бывший прокурор области, потом владелец половины городских предприятий, человек, которого в девяностые называли «хозяином». Мой отец. Твой дедушка.

Полина откинулась на спинку дивана. Голова кружилась. То ли от удара, то ли от услышанного.

— Но почему? Почему ты никогда не говорила?

Вера Николаевна встала, прошлась по комнате. Её шаги были бесшумными — привычка, въевшаяся с детства.

— Потому что я хотела нормальной жизни. Для себя. Для тебя. Ты не представляешь, каково это — быть дочерью такого человека. Охрана, слежка, постоянные угрозы. Когда мне было двадцать, я встретила твоего отца. Простого инженера. Он не знал, кто я такая, и полюбил меня. Просто меня, Веру. Не дочь Громова. И я сбежала. Папа… Он не простил. Не сразу. Но со временем принял мои решения. Мы договорились, что я буду жить своей жизнью, а он — своей. Он помогал издалека, анонимно. Оплатил твоё обучение, хотя ты думала, что это грант. Но напрямую мы не общались. До сегодняшнего дня.

Она повернулась к дочери.

— Инесса Аркадьевна Миловидова. Я навела справки, когда ты выходила замуж. Эта женщина, она не просто злая свекровь. Она опасна. Но я молчала, потому что ты была счастлива. Потому что Максим казался хорошим человеком. Потому что я надеялась, что всё образуется.

— И что теперь? — хрипло спросила Полина.

— Теперь… — Вера Николаевна улыбнулась, и эта улыбка совсем не была доброй. — Теперь твоя свекровь узнает, что такое тронуть внучку Николая Громова.

Это случилось три часа назад. Обычный вечер, обычный ужин в доме Миловидовых. Полина приехала с Машенькой. Трёхлетняя дочка соскучилась по бабушке с дедушкой, а Максим задерживался на работе. Первый час прошёл нормально. Машенька играла в гостиной, Полина помогала накрывать на стол. Аркадий Петрович, свёкор, как обычно, сидел в кабинете над документами.

А потом Инесса Аркадьевна позвала её в свою комнату. Поговорить.

Полина пошла. Она всегда старалась ладить со свекровью, хотя та с первого дня давала понять, что невестка ей не нравится. Слишком простая, слишком бедная, слишком… никакая. Не чета её сыну, наследнику растущего бизнеса.

— Закрой дверь, — велела свекровь.

Полина закрыла. Инесса Аркадьевна стояла у окна спиной к ней. Высокая, статная, в дорогом шёлковом халате. Седеющие волосы уложены в безупречную прическу. Даже дома она выглядела так, будто готова к выходу на сцену.

— Ты знаешь, сколько я терпела? — начала свекровь, не поворачиваясь. — Четыре года. Четыре года смотрела, как мой сын тратит свою жизнь на… на тебя.

— Инесса Аркадьевна, я не понимаю…

— Молчи! — свекровь резко развернулась. Её лицо, обычно холодно-красивое, было искажено ненавистью. — Четыре года ты высасываешь из него деньги. Четыре года позоришь нашу семью. Архивистка. Библиотечная крыса. Ты думаешь, я не знаю, откуда ты взялась? Мать — нищая учительница. Отец — вообще неизвестно кто. И ты посмела родить моему сыну… ребёнка?

Полина отступила на шаг. Она привыкла к холодности свекрови, к её колким замечаниям. Но такой открытой агрессии не ожидала.

— Машенька — ваша внучка.

— Машенька — позор нашей семьи! — взвизгнула Инесса Аркадьевна. — Как и ты. И сегодня я положу этому конец. Максим уже подписал документы. Завтра вы разведётесь. Ребёнок останется с нами. А тебя вышвырнут на улицу без копейки. Потому что я нашла способ.

Она достала из-за спины папку.

— Видишь? Это заключение психиатра. Моего знакомого психиатра. О твоей невменяемости. О том, что ты представляешь опасность для ребёнка. Один мой звонок — и тебя упекут в дурдом. Понимаешь?

Полина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это был бред. Полный, абсолютный бред. Но лицо свекрови… Оно было серьёзным. Она не шутила.

— Вы… вы не можете так поступить. Максим никогда не согласится.

Инесса Аркадьевна рассмеялась. Этот смех был страшнее любого крика.

— Максим? Мой мальчик? Он сделает всё, что я скажу. Он всегда делал. Думаешь, ты что-то значишь? Ты — никто. Пустое место. И сейчас ты выйдешь из этого дома и больше никогда не вернёшься. Ни к мужу, ни к дочери. Иначе…

— Я не уйду без Машеньки.

Это было сказано тихо, но твёрдо. Полина сама удивилась своему голосу.

Свекровь замерла. Потом медленно подошла ближе. Совсем близко. Полина почувствовала запах её духов. Удушающе сладкий.

— Что ты сказала?

— Я не уйду без дочери. Я не подпишу никакие документы. Вы не имеете права.

Удар был неожиданным. Тяжёлая ладонь свекрови врезалась ей в лицо с такой силой, что Полина отлетела к стене. В голове зазвенело. Она попыталась подняться, но Инесса Аркадьевна уже была рядом.

— Как ты смеешь? Как ты смеешь мне перечить?

Второй удар. Третий. Полина закрывалась руками, но свекровь била с какой-то первобытной яростью, словно годы сдерживаемой ненависти наконец нашли выход.

— Ты никто. Тварь. Шлюха.

Каждое слово — удар. Полина упала на колени, пытаясь защитить голову. Платье треснуло на плече. Она чувствовала кровь. Солёную, тёплую, на губах.

А потом, так же внезапно, как началось, всё закончилось. Инесса Аркадьевна отступила, тяжело дыша. Её безупречная прическа растрепалась. Халат сбился.

— Убирайся, — прошипела она. — Если ты кому-нибудь расскажешь, я уничтожу тебя. У меня есть связи, о которых ты даже не подозреваешь. Я могу устроить так, что ты исчезнешь навсегда. Поняла?

Полина не помнила, как вышла из дома, как ехала через весь город к матери. В памяти остались только обрывки: чей-то испуганный взгляд в автобусе, собственное отражение в тёмном стекле, страх за Машеньку, оставшуюся там.

И теперь она сидела в материнской квартире, прижимая к лицу пакет со льдом, и слушала невероятную историю.

— Дедушка, он правда приедет?

Вера Николаевна кивнула.

— Уже едет. Он живёт за городом, в посёлке Сосновый. Это примерно час пути. Позвонил водителю, как только мы закончили разговор.

— И что он сделает?

— То, что должен. То, что умеет лучше всего. Защитит свою семью. Знаешь, он всегда говорил: семья — это святое. Можно простить многое, но не предательство семьи. А то, что сделала эта женщина, — это не просто предательство, это война.

Полина закрыла глаза. Голова раскалывалась. Всё, во что она верила последние четыре года, рушилось.

Она познакомилась с Максимом на выставке старинных книг. Полина работала там экскурсоводом, а он пришёл с друзьями ради смеха, как потом признался. Но задержался. Задавал вопросы, смотрел не на витрины, а на неё. И когда выставка закрылась, ждал у входа с двумя стаканчиками кофе.

— Ты так интересно рассказываешь, — сказал он тогда. — Я никогда не думал, что старые книги могут быть живыми.

Он был красивым. Высокий, широкоплечий, с мягкой улыбкой и добрыми карими глазами. Сын обеспеченных родителей, но без той надменности, которой отличаются «золотые мальчики». Или ей так казалось.

Они встречались полгода. Гуляли по набережной, ходили в кино, разговаривали часами. Максим рассказывал о своей работе. Он руководил отделом строительной компании отца. И Полина видела, как загораются его глаза, когда он говорит о новых проектах. Он не был пустым прожигателем жизни. Он мечтал, строил планы.

Предложение он сделал в парке, под их любимым дубом. Простое кольцо, простые слова.

— Я хочу быть с тобой. Всегда.

Свадьба была скромной, по настоянию Полины. Максим не возражал. Инесса Аркадьевна возражала. И ещё как. Полина помнила её лицо на церемонии, каменную маску с приклеенной улыбкой. Помнила слова, сказанные шепотом, когда они остались одни на минуту: «Не думай, что это навсегда. Максим поймёт свою ошибку. И тогда…» Она не договорила. Подошли гости. Но угроза повисла в воздухе.

Первый год был сложным. Они жили отдельно. Максим настоял, вопреки желанию родителей. Но Инесса Аркадьевна находила способы вмешиваться. Звонки по десять раз в день. Внезапные визиты. Критика всего. От способа Полины готовить до её манеры одеваться.

— Ты уверена, что это платье подходит для ужина с партнёрами? Оно такое простенькое.

— Почему суп недосолен?