Цена жизни: какую тайну хранила «ведьма» в своем заброшенном доме

– спросила она, когда он опустился в кресло рядом.

– Успешно, – ответил он, отпивая горячий ароматный напиток. – Пациент будет жить.

Они помолчали, слушая, как в саду стрекочут сверчки. Эта тишина была уютной, наполненной невысказанным пониманием.

– Знаешь, – вдруг сказала Марина, – я сегодня разговаривала с Тамарой по телефону. Она устроилась работать в хоспис. Говорит, что хочет остаток жизни помогать тем, кому уже никто не может помочь.

– Она сильная женщина, – кивнул Кирилл.

– Да, – согласилась Марина. – Мы обе сильные. Жизнь нас такими сделала.

Она помолчала, а потом достала из кармана халата старый оплавленный медальон. Тот самый, который Кирилл нашёл в её доме.

– Я отнесла его к ювелиру, – сказала она. – Он смог его починить.

Она протянула медальон Кириллу. Он был всё тот же, но теперь крышечка легко открывалась. Треснувшее стёклышко было заменено на новое. Фотография внутри, она и маленький Кирилл, стала чётче, словно мастер не только починил металл, но и восстановил само изображение.

– А знаешь, что он нашёл внутри, когда разбирал его? – Марина хитро улыбнулась.

Она протянула ему крошечный, сложенный вчетверо кусочек бумаги. Кирилл осторожно развернул его. Это был обрывок газетной вырезки, пожелтевшей от времени. На нём можно было разобрать всего несколько слов, напечатанных старым шрифтом: «Любовь матери – это единственное чудо, в которое не нужно верить, потому что его можно почувствовать».

– Я вырезала это из какого-то журнала, когда была беременна тобой, – тихо пояснила Марина. – И спрятала в медальон, как талисман. Думала, он будет оберегать нас.

Кирилл смотрел на эти слова, и у него к горлу подступил ком. Двадцать лет этот крошечный обрывок бумаги, эта простая истина, хранилась в серебряной капсуле, пережила огонь, забвение, отчаяние, чтобы сейчас, в этом тихом саду, вернуться к нему.

– Он нас оберёг, мама, – сказал он, и голос его дрогнул. – Он привёл меня к тебе.

В этот момент он не был ни врачом, ни героем, раскрывшим преступление. Он был просто сыном, который нашёл свою мать. И это было самым главным чудом в его жизни. Он взял её руку в свою, ту самую руку со шрамами на запястье. Но теперь эти шрамы не казались ему уродливыми или пугающими. Это были знаки, отметины судьбы, свидетельства того, через что ей пришлось пройти, чтобы выжить, чтобы дождаться его. Он осторожно коснулся губами её рубцов, и в этом поцелуе было всё: и боль прошлого, и благодарность за настоящее, и вера в будущее.

Развязка наступила негромко, без фанфар и заголовков в газетах. Она пришла с первым снегом, укрывшим землю белым чистым покрывалом.

Однажды утром в их дверь позвонили. На пороге стоял Пётр Семёнович Афанасьев, бывший следователь. Он выглядел помолодевшим и каким-то умиротворённым.

– Не помешаю? – спросил он, протягивая Марине букет хризантем. – У меня для вас новости.

За чашкой чая он рассказал, что, вдохновлённый их историей, он написал книгу: «Мемуары старого следователя», где дело о пожаре в «Синтезе» стало центральной главой.

– Я не называл ваших настоящих имён, – сказал он. – Но все, кто должен, поймут. Книга уже в издательстве. Весной выйдет. Я хочу, чтобы вы знали: история Светланы Авериной не будет забыта. Ее доброе имя будет восстановлено.

Он достал из портфеля папку.

– А это… это вам…