Два разных мира: как встреча с сиделкой с трудным прошлым перевернула жизнь богатого пациента

— он рассмеялся, страшно и зло. — Ты приживалка, ты никто! Ты пришла на все готовое, когда мать в могилу легла. Ты спишь на ее простынях, жрешь из ее посуды. Ненавижу тебя, тварь лицемерная. Вали из моего дома!

Анна Павловна всхлипнула, прижала руки к груди. Стеклянный шар выскользнул из ее пальцев и разбился о паркет с мелодичным звоном, разлетевшись на тысячи осколков.

— Вон! — заорал Глеб, и лицо его исказилось судорогой. — Чтобы духу твоего здесь не было!

В этот момент распахнулась дверь кабинета. На пороге стоял Аркадий Ильич. Он слышал все. Отец медленно подошел к сыну. Он был страшен в гневе. Огромный седой медведь, которого разбудили зимой.

— Что ты сказал? — спросил он тихо, но от этого голоса задребезжали стекла в серванте.

— Правду сказал! — Глеб не унимался, его несло. — Она же ждет твоей смерти, папа, ты слепой, она же…

— Замолчи! — рявкнул Аркадий Ильич так, что Глеб инстинктивно вжался в спинку кресла.

Отец подошел к плачущей жене, обнял ее за плечи. Потом посмотрел на сына. В его взгляде не было больше жалости, только брезгливость и бесконечная, смертельная усталость.

— Я терпел два года, — сказал Баринов глухо. — Я терпел твои истерики, терпел, как ты швыряешься едой, как ты унижаешь людей, которые грязь за тобой убирают. Думал, горе пройдет, думал — сын. — Он сделал паузу, тяжело дыша. — А ты не сын, ты чудовище. Эгоист, который жрет всех вокруг. Мать бы в гробу перевернулась, если бы видела, каким уродом ты стал. Не внешне, Глеб, внутри. Душа у тебя гнилая.

— Папа… — Глеб попытался что-то сказать, но отец перебил его жестким жестом руки.

— Все, хватит. Я устал. Завтра же оформляю документы. Поедешь в интернат для инвалидов. Частный, дорогой, не волнуйся. Там уход, врачи. Но здесь я тебя больше видеть не хочу. Ты отравляешь воздух в этом доме.

— В интернат? — прошептал Глеб. — Ты выгоняешь меня? Как собаку?

— Как человека, который потерял человеческий облик. Собирай вещи.

Аркадий Ильич развернулся и повел рыдающую жену к лестнице. Глеб остался один посреди огромной гостиной, среди осколков елочной игрушки. Он смотрел в спину уходящему отцу, и мир вокруг него рушился окончательно. Это был конец. Интернат — это приговор. Это богадельня, где он будет лежать среди овощей и ждать смерти. Отец отрекся от него.

И тут началась истерика. Настоящая, животная. Глеб схватил со столика вазу и швырнул ее в зеркало. Осколки брызнули дождем. Он начал крушить все, до чего мог дотянуться. Он рычал, выл, бил кулаками по подлокотникам коляски.

— Ненавижу! Будьте вы прокляты! Все! Сдохните!

Полина вбежала в гостиную на шум. Она увидела разгромленную комнату и Глеба, который бился в конвульсиях в своем кресле, захлебываясь криком и слезами.

— Глеб! Прекрати!

Она подбежала к нему, схватила за руки. Он вырывался с неожиданной силой безумца.

— Пусти! — орал он, брызгая слюной. — Пусти меня! Я убью себя! Я вены перегрызу! Не поеду в интернат! Не поеду! Лучше смерть!

Его трясло так, что коляска ходуном ходила. Глаза закатились, на губах выступила пена. Это был припадок. Нервный срыв на грани помешательства. Уговоры тут не помогут. Вода не поможет. Полина поняла это мгновенно. Сработал рефлекс тюремного фельдшера, привыкшего гасить бунты в камерах-одиночках. Она размахнулась и со всей силы, наотмашь, ударила его по щеке. Звук удара, хлесткий, сухой, перекрыл его вой. Голова Глеба мотнулась в сторону, он замер, ошалело моргнул. Крик застрял в горле, сменившись судорожным всхлипом. На его бледной щеке начал наливаться багровый след от пятерни.

— Заткнись, — сказала Полина. Не громко, но в ее голосе было столько холодной стали, что Глеб сжался. — Заткнись и слушай меня.

Она схватила его за грудки рубашки и притянула к себе, глядя прямо в глаза.

— Ни в какой интернат ты не поедешь, слышишь? Я не дам.

Глеб смотрел на нее, тяжело дыша.

— Отец сказал… он отрекся…

— Отец сказал это сгоряча. Он мужик, у него нервы сдали. А ты ведешь себя не как мужик, а как истеричка базарная. Мачеху оскорбил. Зачем? Она тебе зло сделала? Она судна за тобой выносила, когда я спала? Да она заботится о тебе так, как не каждая мать смогла бы, видя твое хамское отношение. Ты неблагодарный, не ценишь того, что у тебя есть. Ты считаешь, что тебе мир обязан за то, что ты, бедный несчастный, разбился на машине и теперь немощный. А мир не так устроен. Ему все равно на твои истерики.

— Мне больно, — прошептал он, и в этом шепоте уже не было ярости. Только детская, бесконечная обида.

— Я знаю, что больно. — Полина встряхнула его еще раз. — Больно — значит, живой. А ты хочешь сдаться? Хочешь в богадельню? Хочешь, чтобы Жанна на твоей могиле танцевала?

— Нет.

— Тогда соберись, прямо сейчас, вытри сопли, извинись перед отцом, извинись перед Анной. Стань человеком, Глеб, а не куском мяса в кресле.

Она отпустила его. Глеб откинулся на спинку, закрыл глаза. Грудная клетка ходила ходуном.

— Я не смогу. Они не простят.

— Простят. Они семья. Семья все прощает, если видит, что человек кается. А если будешь дальше ядом плеваться, подохнешь один. Я тогда тоже уйду. Мне здесь делать нечего, я нанималась к бойцу, а не к нытику.

— Ты уйдешь?