Два разных мира: как встреча с сиделкой с трудным прошлым перевернула жизнь богатого пациента

— Откуда ж я знаю, гражданочка? Вроде в столицу собирался бизнес мутить, — сказал он. — Баба у него там, молодая. Все, иди, не сквози.

Дверь захлопнулась, лязгнул замок, проворачиваясь на два оборота. Полина осталась стоять на грязной лестничной клетке.

В углу валялись окурки и шелуха от семечек. Она смотрела на глазок стальной двери и чувствовала, как внутри разливается не боль, а ледяная пустота, словно кто-то вычерпал все внутренности, оставив только оболочку. Три года она грела себя мыслью, что спасает семью, а семьи не было.

Была только она, дура, поверившая трусу. Она медленно спустилась вниз, присела на лавочку у подъезда. Осеннее солнце, холодное и равнодушное, светило прямо в глаза.

Мимо проходили мамочки с колясками, стайки подростков с пивом в руках. Жизнь шла своим чередом, и в этой жизни для Полины места не было. В кармане сиротливо лежали пару купюр.

На вокзал. Ночевать на креслах в зале ожидания, пока милиция не выгонит.

— Полька? Ты, что ли? — голос был визгливый, знакомый.

Полина подняла голову. Перед ней стояла женщина в ярко-синем пуховике и сапогах на шпильке, которые явно жали ей в икрах. Губы намазаны перламутровой помадой, на голове химия, монументальная, как прическа депутата.

Марина, бывшая коллега по процедурному кабинету. Они вместе работали в городской больнице №3, пока жизнь не сделала крутой поворот.

— Здравствуй, Марина, — тихо ответила Полина.

— Мать честная! — Марина всплеснула руками, на которых звенели дешевые браслеты. — Выпустили? А я смотрю, сидит кто-то, вроде знакомая, а вроде и тень. Ты ж худая стала, одни глаза остались. Ну, давай, вставай, нечего задом скамейку полировать. Пошли ко мне, тут рядом.

Квартира Марины была заставлена вещами — признак достатка нулевых. На полках хрусталь, в углу огромный телевизор Samsung, на столе ваза с шоколадными конфетами. Марина суетилась, наливала чай в пузатые кружки, резала колбасу толстыми ломтями.

— Ешь давай, там-то поди баландой кормили, — тарахтела она. — А мой-то Серега на север подался, вахтовиком теперь. Деньги шлет, квартиру вот обставила. А ты как, к Витьке своему ходила?

Полина лишь качнула головой, с трудом проглотив кусок хлеба. Горло спазмировало.

— Вот же гнида! — Марина мгновенно все поняла, ее лицо стало серьезным, бабьим, жалостливым. — Весь город гудел, как он квартиру скинул. Говорили, долги у него были карточные. Игроман он, Полька. Проиграл он тебя.

Полина отложила бутерброд. Руки дрожали мелкой, противной дрожью, которую не унять.

— Мне работа нужна, Марин. Жить негде.

— Работа? — Марина задумчиво пожевала губу. — В больницу тебя не возьмут, сама понимаешь. Главврач у нас теперь новый, строгий, ему уголовный элемент не нужен. Санитаркой если только, да и то. Копейки там, на съем угла не хватит.

Она замолчала, барабаня пальцами с длинными накладными ногтями по клеенке стола. За окном начинало темнеть, в соседней комнате тикали часы, отсчитывая минуты новой, пугающей реальности.

— Слушай, — Марина вдруг оживилась, глаза ее хищно блеснули, — есть вариант, но работа собачья, не каждый выдержит.

— Я любую выдержу, — глухо сказала Полина.

— Есть у нас тут царек местный, Аркадий Ильич Баринов, знаешь? Трубный завод под себя подмял в девяносто восьмом. Денег куры не клюют, дом за городом, дворец настоящий, с охраной, с забором в три метра.

— И что ему нужно?

— Ему ничего, сыну его нужно, Глебу. Слышала, может, года два назад авария была страшная на объездной. Джип всмятку, а самого Глеба по частям собирали. Позвоночник перебит, ноги не ходят.

Марина понизила голос, словно Аркадий Ильич мог услышать ее через стены панельной хрущевки.

— Парень молодой, двадцать шесть лет всего, но характер — дьявол во плоти, злой, как собака цепная. От него сиделки бегут через три дня, он в них тарелками кидается, матом кроет, издевается. Последняя девка в слезах ушла, сказала, за любые деньги не вернусь. А платит там, Полька, хорошо, пятьсот долларов в месяц дают, и жилье, и кормежка барская.

Пятьсот долларов — пятнадцать тысяч. Сумасшедшие деньги: медсестра в поликлинике получала три с половиной.

— Только он тебя сожрать попытается, — предупредила Марина. — Он всех жрет, ненавидит весь свет за то, что в коляске сидит. Справишься?

Полина посмотрела на свои руки. Кожа огрубела от стирки в ледяной воде, ногти коротко острижены. Эти руки умели ставить капельницы вслепую, умели успокаивать буйных в приемном покое, умели три года шить рукавицы по норме выработки.

— Справлюсь, — сказала она. — Терять мне все равно нечего. Звони.

На следующее утро за ней приехала машина. Не просто такси, а черный и блестящий, как рояль, джип Ленд Крузер. Водитель, молчаливый шкаф в кожаной куртке, даже не вышел, чтобы помочь открыть дверь.

Полина села на заднее сиденье, стараясь не пачкать бежевую кожу своим пальто. Они выехали за город. Мимо проплывали унылые осенние поля, почерневшие дачи, остовы брошенных коровников.

И вдруг среди этой разрухи, как мираж, возник поселок Сосновый Бор. Высокие заборы из красного кирпича, видеокамеры, шлагбаумы. Отдельное государство внутри нищей страны.

Особняк Баринова напоминал средневековый замок, скрещенный с евроремонтом. Башенки, кованые решетки, огромные окна. Во дворе рычал, натягивая цепь, огромный алабай.

В холле было тихо и гулко. Пол выложен мрамором, на стенах картины в тяжелых золоченых рамах. Пахло дорогой полиролью для мебели и почему-то лекарствами. Тонкий, едва уловимый запах болезни, который не перебить никакими ароматизаторами. Навстречу вышел сам хозяин. Аркадий Ильич был огромен.

Седая голова, массивная челюсть, глаза — два буравчика, спрятанные под кустистыми бровями. Он опирался на трость с серебряным набалдашником, хотя на вид был крепок, как старый дуб.

— Ты, что ли, от Марины? — голос у него был густой, басовитый.

— Я.

Полина стояла прямо, руки по швам. Тюремная привычка.

— Справка есть? Что здорова?