Два разных мира: как встреча с сиделкой с трудным прошлым перевернула жизнь богатого пациента

— спросил дежурный врач, молодой парень с уставшими красными глазами. — Пять минут, он плох. Цирроз плюс пневмония. Организм изношен, как у семидесятилетнего. Готовьтесь.

Полина кивнула и толкнула дверь. Виктор лежал на койке у окна. Из-под тонкого казенного одеяла торчали острые колени. Лицо его было желтым, пергаментным, щеки ввалились так, что череп проступал наружу. Вокруг пищали приборы, в вену на иссушенной руке тянулась прозрачная трубка капельницы. Она подошла ближе, стул скрипнул. Виктор открыл глаза — мутные, выцветшие, в красных прожилках. Он долго фокусировал взгляд, пока не узнал.

— Поля, — прошептал он. Губы у него потрескались, в уголках рта запеклась сукровица. — Пришла.

Полина смотрела на него и ждала. Ждала боли, гнева, желания ударить или заплакать. Но внутри было тихо, пусто. Словно она смотрела не на мужа, ради которого перечеркнула свою жизнь, а на посторонний предмет: на сломанный стул или разбитую чашку.

— Пришла, Витя, — сказала она ровно. — Зачем звал?

— Прости. — Он попытался поднять руку, но сил не хватило. Пальцы лишь слабо скребнули по простыне. — Я слабак, Поля, я испугался. Они угрожали, сказали, убьют, если долг не верну. Я квартиру продал, думал, отыграюсь, верну тебя. А потом запил. Страшно было.

— Страшно? — переспросила она. — Мне тоже было страшно, Витя. Когда меня в камеру заводили, когда на этапе в вагоне везли, как скот, когда я три года ждала от тебя хоть строчку.

— Я знаю, я тварь. Я все проиграл, Поля. Жизнь проиграл. — Он закашлялся, тяжело, с хрипом, словно внутри него лопались пузыри. — Там, в тумбочке, — просипел он, когда приступ прошел. — Кольцо мое обручальное, золотое. Возьми, продашь. Хоть какие-то деньги.

Полина выдвинула ящик. На дне, среди упаковок лекарств, лежало тонкое золотое кольцо. То самое, которое она надевала ему на палец в девяносто пятом году, в ЗАГСе, под звуки марша Мендельсона. Тогда казалось, это навсегда. Она взяла кольцо, оно было холодным.

— Не нужно. — Она положила его обратно на металлическую поверхность тумбочки. Звякнуло, как выстрел. — Оставь санитаркам, им нужнее.

— Поля, ты меня ненавидишь?

— Нет, Витя, я тебя не ненавижу. Я тебя просто не знаю. Тот Виктор, которого я любила, умер три года назад. А ты… ты просто несчастный человек. — Она встала, поправила пальто. — Прощай.

— Поля, не уходи, посиди еще минуту! Мне страшно умирать одному.

— А предать человека было не страшно? — спросила она, не оборачиваясь.

Она вышла в коридор, где пахло жизнью и смертью. И только на улице, вдохнув морозный ноябрьский воздух, поняла: камень упал. Тот тяжелый гранитный камень обиды, который она тащила в груди все это время, рассыпался в пыль. Она свободна.

В особняк она вернулась затемно. Глеб не спал. Он сидел в гостиной у камина, хотя огня там не было, только тлели угли. На коленях у него лежала раскрытая книга, но он не читал.

— Ну? — спросил он резко, как только она вошла. — Как он?

— Почти умер, — ответила Полина.

Глеб внимательно посмотрел на нее. Его черные глаза, привыкшие видеть фальшь, сейчас видели только спокойную ледяную уверенность.

— И что ты чувствуешь?

— Голод, — сказала Полина, снимая платок. — Я с утра ничего не ела. Ужин остался?

Глеб хмыкнул. В этом звуке было уважение.

— На кухне. Анна Павловна котлеты оставила.

Полина ушла, а Глеб остался сидеть, глядя на угли. Он понял главное: эта женщина сделана из стали, и если она смогла перешагнуть через свое прошлое, значит, и он сможет. Она стала для него примером, живым, дышащим укором его собственной слабости.

Прошла неделя. Жизнь вошла в колею. Глеб тренировался с удвоенной яростью. Теперь он не спорил, когда Полина заставляла его делать лишний подход. Он рычал, потел, матерился сквозь зубы, но делал. Чувствительность в ногах возвращалась медленно, мучительно. Это были не ясные ощущения, а вспышки: то как иголками кольнет, то как горячей водой обдаст. Врачи, приезжавшие на осмотр — платные, из области, — качали головами. Фантомные боли. Но Полина знала: это не фантомы, это пробуждение.

Идиллию разрушил звонок в ворота. Был субботний день. Аркадий Ильич уехал на завод: там запускали новый цех, и «красный директор» лично контролировал процесс. Анна Павловна возилась в оранжерее. Полина и Глеб были в гостиной. Она читала ему вслух Чехова, рассказ «Пари».

«Презрение к благам мира…» — читала она, когда домофон запищал.

Охранник с проходной доложил:

— Глеб Аркадьевич, к вам гости. Жанна Витальевна и господин Коршунов.

Глеб побелел. Книга едва не выпала из рук Полины. Жанна. Та самая. И Коршунов — бывший партнер, тот самый, что теперь владел его долей бизнеса и его невестой.

— Не пускай! — крикнул Глеб, вцепившись в колеса кресла. — Скажи, меня нет, скажи, я сдох.

Поздно. Голос охранника был виноватым:

— Аркадий Ильич дал распоряжение пускать их беспрепятственно. Они же вроде как партнеры по бизнесу.

Через минуту входная дверь распахнулась. В холл вошла Жанна. Она была ослепительна. Шуба из чернобурки до пят, сапоги на шпильке. Запах французских духов, который мгновенно забил запах лекарств и старых книг. Следом вошел Коршунов. Лощеный, сытый, с бегающими глазками, которые он прятал за дорогими очками.

— Глебушка! — пропела Жанна, скидывая шубу на руки подоспевшей горничной. — Боже мой, сколько лет!

Она прошла в гостиную, цокая каблуками по паркету. Остановилась напротив коляски, картинно прижала руки к груди.

— Как ты похудел! Но глаза все те же, черные, жгучие.

Она говорила так, словно играла на сцене плохого театра. Глеб сидел, опустив голову. Его трясло. Все мужество, которое он копил месяц, испарилось при виде этой женщины. Он снова был калекой. Брошенным, ненужным калекой.

— Привет, брат! — Коршунов протянул руку, но, увидев, что Глеб не реагирует, убрал ее в карман. — Мы тут мимо проезжали, решили заскочить. У нас новость радостная!

— Мы женимся! — выпалила Жанна, сияя. — В декабре, представляешь? Я так счастлива! Глеб, мы хотим тебя пригласить! Ты ведь был нам самым близким человеком. Это будет так благородно, так современно!

Она достала из сумочки конверт из тисненой бумаги с золотым вензелем.

— Вот, приезжай! Там пандусы есть, мы узнавали. Тебе будет удобно!

Это был удар ножом. Прямо в сердце. И проворот лезвия. Пригласить бывшего жениха-инвалида на свадьбу с предателем, чтобы показать всем свое «благородство»? Чтобы он сидел в углу в своей коляске, пока они будут танцевать вальс?