Двойная игра: почему муж побледнел, узнав, в чьих руках оказалось платье

Надежда Николаевна появилась следом за дочерью, и ее глаза мгновенно зафиксировались на шелке — цепко и оценивающе, как фиксируются на ювелирной витрине. Агата видела, как на лице свекрови промелькнула целая гамма эмоций: удивление, быстрый подсчет стоимости, мгновенное решение.

Изумрудный оттенок она, видимо, приняла за безопасный — не тот, запретный, нефритово-зеленый, о котором никогда не говорилось вслух, но который почему-то был под негласным табу.

— Лизонька, если тебе нравится, носи на здоровье! — Надежда Николаевна шагнула вперед и одним уверенным движением стянула платье с плеча Агаты. Она даже не обратила внимания на попытку невестки удержать ткань. — У Агаты и так гардероб ломится.

— Это мой подарок! — голос сорвался на крик, которого она сама от себя не ожидала. — Леня подарил мне! На годовщину! Это мое!

— Не ори! — свекровь даже не обернулась, передавая платье дочери, словно Агата была пустым местом. — Соседи услышат, стыда не оберешься. Леня поймет. Он всегда понимает, что Лизоньке нужнее.

— Мама, может, не надо? — начала Лиза, и в ее голосе прозвучало что-то похожее на сомнение, но руки уже прижимали шелк к груди.

— Носи, Лизонька, носи! Тебе пойдет! Этот цвет подходит к твоим глазам! — безапелляционно заявила мать.

Агата стояла посреди комнаты в одном белье, обхватив себя руками. Она смотрела, как Лиза с виноватым выражением на бледном лице, с опущенными глазами, но все же уносит изумрудный шелк к себе в комнату. Холод прокатился по телу от горла до живота и застыл там тяжелым комком, который не давал дышать.

Вечером она не смогла есть, кусок не лез в горло. Сидела в спальне на краю кровати, глядя на пустую коробку от платья, на атласную ленту, которая теперь казалась злой насмешкой. Она ждала звонка мужа, как приговора.

Он позвонил около девяти. Голос был непривычно теплый, почти игривый, полный предвкушения:

— Ну как, солнце? Получила посылку? Понравилось? Я специально заказал тот же шелк, что для Лизы шьют. Хотел, чтобы у тебя тоже было что-то особенное.

— Лиза увидела и забрала. — Агата не смогла сдержать слез, которые копились весь день. — Твоя мама сказала отдать. Просто сняла с меня и отдала ей.

Пауза. Три секунды, четыре, пять. Агата слышала в трубке только его дыхание — сначала спокойное, потом резкое, рваное, словно ему не хватало воздуха.

— Что ты наделала, дура, ты хоть понимаешь, что теперь будет?! — заорал он так, что Агата чуть не выронила телефон.

Телефон выскользнул из пальцев и упал на кровать. Агата смотрела на экран, где светилось имя мужа, и не узнавала голос, который продолжал кричать что-то из динамика — бессвязное, яростное, страшное. Это был не Леня, не тот добрый, мягкий человек, который утешал ее после ссор со свекровью.

Это был рык загнанного в угол зверя, в котором звучал не гнев, а животный ужас. Агата застыла, не в силах понять, что именно вызвало такую реакцию. Неужели просто из-за того, что Лиза забрала платье?

Путь из Киева по трассе он преодолел с невероятной скоростью. Агата потом подсчитала, как он должен был гнать, нарушая все правила, чтобы успеть так быстро. Она услышала, как хлопнула входная дверь внизу, как загрохотали шаги по лестнице — тяжелые, торопливые, спотыкающиеся.

Леонид пронесся мимо нее с расстегнутой рубашкой и съехавшим набок галстуком, в глазах дикий, нечеловеческий блеск. Даже не взглянув, оттолкнул ее с дороги и бросился к комнате сестры.

Крик Надежды Николаевны разорвал тишину дома — протяжный, страшный, какой издают только от невыносимой боли или запредельного страха. Агата поднялась на второй этаж и остановилась в дверях Лизиной комнаты, той самой, куда ее никогда не пускали. То, что она увидела, не укладывалось в голове.

Золовка корчилась на полу в судорогах, запрокинув голову. Глаза закатились так, что видны были только белки, изо рта шла пена. Рядом, скомканное, сброшенное на пол, лежало то самое изумрудное платье, ставшее причиной катастрофы.

— Это все из-за тебя! — Надежда Николаевна повернулась к ней, и лицо ее исказила такая ненависть, какой Агата не видела никогда прежде. — Змея! Притащила эту дрянь в дом! Сама! Своими руками!

— Я не… Это же просто ткань… — Агата отступила, натыкаясь спиной на дверной косяк. Она не понимала, не успевала понять, какая связь между шелковым платьем и тем, что происходит на полу. — Просто платье…

— Вон отсюда! Вон! — визжала свекровь.

Леонид поднял сестру на руки — она казалась невесомой, как тряпичная кукла, с безвольно свисающими руками и запрокинутой головой. Он понес ее к лестнице. Проходя мимо жены, он остановился на секунду, и Агата посмотрела в его глаза, ища там хоть что-то знакомое, хоть тень вчерашней нежности.

Но там было только холодное, чужое, страшное — взгляд человека, который смотрит на смертельного врага.

— Убирайся с глаз моих, — прошипел он…