Какую страшную правду скрывал муж о своей первой семье

Кровь застыла в жилах. Аниса моргнула, потом еще раз. Нет, она не могла ошибиться. Цифры были выбиты четко и глубоко. Она прочитала их снова, шевеля губами, но звук не шел. Она ожидала увидеть там год, отстоящий от сегодняшнего дня на пять лет. Но на камне было выбито другое. Там стояла дата прошлой недели. Ровно семь дней назад.

Мир качнулся. Воздух вышел из легких с тихим свистом. Аниса отшатнулась. Споткнувшись о невидимое препятствие, ее пальцы разжались сами собой. Букет белых лилий упал на землю, и тяжелые, восковые цветы с глухим стуком рассыпались по грязной, холодной земле у подножия памятника.

Аниса не помнила, как добралась до машины. Ноги двигались сами, механически, пока сознание пыталось оттолкнуть то, что увидели глаза. Она села за руль, но не завела двигатель. Руки, лежавшие на рулевом колесе, мелко дрожали. Она смотрела прямо перед собой, на серые кресты и голые ветви деревьев, но видела только цифры, выбитые в граните. Прошлая неделя. Ложь. Все было ложью. Пять лет траура, скорби, сочувствия — все это было построено на лжи. Мужчина, с которым она делила постель, дом, жизнь. Он лгал ей. Лгал с самого первого дня их знакомства.

Внутри поднялась волна ледяной ярости, такой сильной, что на мгновение перехватило дыхание. Она должна была что-то сделать. Просто уехать отсюда было нельзя. Это безумие, этот абсурд требовал доказательств. Иначе она сама себе не поверит, решит, что сошла с ума прямо здесь, на этой промозглой земле.

Дрожащей рукой она достала из сумки телефон. Пальцы не слушались, несколько раз промахнулись мимо иконки камеры. Наконец ей удалось ее включить. Аниса вылезла из машины и, не чувствуя ледяного ветра, который пронизывал ее пальто, пошла обратно к могиле. Она шла быстро, почти бегом, боясь, что надпись изменится, исчезнет, испарится, как дурной сон. Но она была на месте. Четкая, безжалостная, реальная. Аниса навела камеру, стараясь, чтобы рука не дрожала. Она сделала один снимок. Потом еще один, крупнее, чтобы было видно только имя и даты. И еще один, общий план: памятник под березой и разбросанные у подножия белые лилии, уже тронутые грязью. Доказательства.

Она вернулась в машину, захлопнула дверь и заблокировала замки. Только теперь ее отпустило. Тело затрясло ознобом, который шел не от холода, а изнутри. Она сидела так минут десять, уставившись на экран телефона, на фотографию, которая разрушала всю ее жизнь. Потом она завела двигатель и поехала домой. Домой, в квартиру, которая вдруг перестала казаться ей своей.

Всю дорогу она вела машину на автомате, не замечая ни светофоров, ни других автомобилей. В голове билась одна мысль: почему? Зачем нужно было лгать об этом? Если Кира умерла только сейчас, то где она была все эти пять лет? И почему Давид продолжал врать? Что на самом деле произошло? Вопросы множились, один страшнее другого, и ни на один не было ответа.

Когда она вошла в квартиру, Давид уже был дома. Он сидел на кухне и читал газету, на плите что-то уютно булькало в кастрюле. Он поднял на нее глаза и улыбнулся своей обычной, немного усталой после работы улыбкой.
«А, ты уже здесь? А я решил ужин приготовить. Задержалась?»
От его спокойствия, от этой домашней, привычной картины Анисе стало дурно. Она молча сняла пальто, повесила его на вешалку. Ее движения были медленными, выверенными, словно она боялась расплескать ту ярость, что кипела внутри.
«Что-то случилось?» — спросил он, откладывая газету. Его улыбка погасла, он увидел выражение ее лица. «Ты бледная какая-то».
Аниса прошла на кухню и остановилась напротив него. Она не стала кричать. Она просто достала телефон и протянула ему. «Объясни мне это».

Он непонимающе посмотрел на нее, потом взял телефон. На экране светилась фотография гранитного надгробия с разбросанными цветами. Давид несколько секунд смотрел на снимок, его лицо медленно менялось. Недоумение сменилось узнаванием, потом — паникой. Краска сошла с его щек, он стал белым как полотно.
«Откуда это?» — прошептал он. Голос его сел.
«Я была там. Сегодня, — ответила Аниса ровным, безжизненным тоном. — Я хотела положить цветы. Проявить уважение. Я думала, сегодня пять лет, как ее нет. Так ты мне говорил, Давид. Пять лет. А там… там дата прошлой недели. Что это значит?»
Он молчал, глядя то на телефон, то на нее. Его глаза забегали, как у пойманного в ловушку зверя. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог произнести ни звука.
«Говори, — в голосе Анисы впервые прорезался металл. — Что, черт возьми, происходит?»

И тогда он сломался. Это произошло мгновенно. Его сильное тело обмякло, он сполз со стула на пол, закрыв лицо руками. Его плечи затряслись. Сначала это был тихий, сдавленный стон, который быстро перерос в отчаянные, мужские рыдания. Он плакал так, как плачут от невыносимого горя или невыносимого стыда.
«Прости, — всхлипывал он, раскачиваясь на полу. — Прости меня, Аниса, я… я врал тебе».
«Прости?» — Аниса смотрела на него сверху вниз, на этого большого, сильного мужчину, который сейчас казался жалким и маленьким. И она не чувствовала ничего. Ни жалости, ни сочувствия. Только холодную, звенящую пустоту. «Я хочу знать правду», — сказала она.

Ему понадобилось много времени, чтобы успокоиться. Аниса налила ему стакан воды, и он выпил его залпом, стуча зубами о край. Он все еще сидел на полу, прислонившись спиной к кухонному шкафу. Аниса села на стул напротив. Она ждала.
«Кира не погибла в аварии пять лет назад, — начал он глухим, сорванным голосом, глядя в пол. — Авария была, но она выжила. Только… не совсем она. У нее… у нее случилось помутнение рассудка. Полный психотический срыв. Врачи сказали, что травма головы спровоцировала что-то, что дремало в ней давно. Она стала — другой. Опасной. Для себя и для окружающих».
Он говорил медленно, подбирая слова, и Аниса слушала, не перебивая, стараясь уловить хоть крупицу правды в его словах.
«Ее родители. Они настояли на том, чтобы это скрыть. Ты же знаешь наш город. Знаешь, как здесь относятся к таким вещам? Это было бы клеймо на всю жизнь. Для нее, для меня, для всей их семьи. Мы нашли клинику. Очень хорошую, очень дорогую. В Швейцарии. Закрытого типа, с высоким уровнем безопасности. Ее поместили туда. Никаких посетителей, никакой связи с внешним миром. Полная изоляция. Для всех, для всего нашего города, она погибла в той аварии. Так было проще. Не нужно было ничего объяснять, ловить на себе сочувствующие и любопытные взгляды. Я… я похоронил ее заживо, понимаешь? Я поставил памятник на пустую могилу».
Он поднял на нее глаза, полные слез и мольбы. «Я встретил тебя через два года. Я полюбил тебя, Аниса. И я не мог тебе рассказать, как я мог начать наши отношения с такой чудовищной историей. Сказать: здравствуй, я Давид, моя жена не умерла, она сумасшедшая и заперта в клинике на другом конце света. Ты бы сбежала от меня. Любая бы сбежала. Я хотел защитить тебя. Наше будущее. От этого ужаса».
Он снова замолчал, переводя дух. История была чудовищной, но в ней была своя страшная логика. Аниса видела, как богатые и влиятельные люди в их городе готовы пойти на все, чтобы сохранить свою репутацию.
«А что сейчас?» — тихо спросила она.
«Дата на камне…» — Давид снова опустил голову. «Неделю назад мне позвонили из клиники. У нее… у нее случился обширный инсульт. Внезапно. Они ничего не смогли сделать. Она умерла. По-настоящему. И я… я должен был завершить эту историю. Я заказал новую плиту, с настоящей датой. Я перевез ее тело, похоронил. Тихо, без никого. Это было мое прощание. Я не сказал тебе, потому что не знал как. Как объяснить одну ложь, не раскрыв другую, еще более страшную. Я запутался, Аниса. Я просто хотел, чтобы все это закончилось».
Он снова заплакал, на этот раз тише, измученно. Он подполз к ней на коленях, положил голову ей на колени. «Прости меня. Умоляю, прости. Я люблю тебя больше жизни. Вся та ложь… это было прошлое. Это было для того, чтобы у нас с тобой было настоящее».

Аниса сидела неподвижно, ее рука машинально легла на его голову. Она была в шоке. Опустошена. Обманута. Но в глубине души шевельнулось что-то похожее на облегчение. Это было ужасно, трагично, но это было объяснение. Понятное, человеческое, пусть и уродливое в своей трусости. Он не разлюбил ее. Он не жил двойной жизнью. Он просто оказался слабым человеком, который однажды сделал страшный выбор и потом не смог из него выбраться. Она хотела ему верить. Господи, как же она хотела ему верить, чтобы этот кошмарный день наконец закончился.

Вечер прошел в тумане. Они почти не разговаривали. Аниса механически разогрела ужин, который приготовил Давид. Ели молча. Он смотрел на нее с виноватой собачьей преданностью, готовый исполнить любое ее желание. Она чувствовала себя выжатой до капли. Ложь была раскрыта, правда, какой бы она ни была, сказана. Теперь нужно было как-то жить с этим дальше.

Поздно ночью, когда Давид уже спал, приняв успокоительное, Аниса бродила по тихой квартире. Она чувствовала себя чужой в собственном доме. Она собрала одежду, которую они с Давидом бросили на кресло в спальне, чтобы отнести в стирку. Его пиджак, ее блузка, его брюки. Привычный ритуал. Она начала проверять карманы, как делала всегда. Ключи, мелочь, носовой платок. В боковом кармане его шерстяного пальто, того самого, в котором он был сегодня на работе, ее пальцы нащупали скомканный листок бумаги. Наверное, какой-нибудь чек с заправки или из магазина. Она вытащила его, чтобы выбросить.

Это действительно был чек. Точнее, не чек, а слип от оплаты банковской картой. Она развернула его под тусклым светом ночника. Бумага была плотная, дорогая. Взгляд скользнул по строчкам. Это был не счет из швейцарской клиники. И не квитанция от ритуального агентства. В верхней строке элегантным шрифтом было напечатано: «Салон «Столичны мех». Столица? Меха? Она посмотрела на дату. Позавчера. Два дня назад. Сумма была огромной, такой, что хватило бы на покупку поддержанного автомобиля. Название товара — шуба норковая, женская, модель «Каталея». И в самом низу, в графе «Подпись покупателя», стояла четкая, размашистая подпись.

Несколько секунд Аниса смотрела на нее, не в силах разобрать знакомые буквы, которые мозг отказывался складывать в единое целое. А потом она прочла. Там не было имени Давида. Там было выведено уверенной женской рукой: «К. Добрынина».

Бумажный прямоугольник в ее руке казался тяжелее свинца. Аниса стояла посреди спальни, вслушиваясь в ровное дыхание Давида из-за стены. Спит. После своего душераздирающего спектакля, после слез и мольбы о прощении, он спокойно спит, напичканный успокоительным. А она стоит здесь с доказательством того, что все это было не просто ложью, а хорошо отрепетированным представлением. Жалость, которая на мгновение шевельнулась в ней там, на кухне, испарилась без следа. На ее месте остался только холодный, звенящий в ушах гнев. Гнев не столько на саму ложь, сколько на то, за кого он ее принимал. За идиотку. За доверчивую дуру, которую можно кормить любыми баснями про швейцарские клиники и внезапные инсульты, пока он покупает норковые шубы для покойницы…