Какую страшную правду скрывал муж о своей первой семье

Аниса не могла произнести ни слова. Воздух застрял в легких. Мир сузился до этой женщины в изумрудном халате, стоящей на пороге квартиры, купленной на деньги Анисы. Все кусочки головоломки — ложь о смерти, чек на шубу, перчатка на подушке, публичное унижение, пустой счет — сложились в одну ясную, чудовищную картину. Ее не просто обманывали. Ее планомерно, шаг за шагом, выживали из ее собственной жизни, как таракана. И дирижером всего этого спектакля была эта женщина.

«Не принимай близко к сердцу, — продолжила Кира, лениво опираясь на дверной косяк. — Ничего личного. Просто бизнес. Давид просто… грел для меня дом. И постель. Ты оказалась неплохой временной управляющей. Но срок аренды истек».
Каждое ее слово было как капля яда, медленно впитывающаяся в кровь. Аниса смотрела на нее, и реальность происходящего обрушилась на нее со всей своей тяжестью. Муж, которого она любила, был не просто лжецом. Он был сообщником. Он жил двойной жизнью все эти годы, играя роль верного мужа, пока его «умершая» жена ждала своего часа.

Именно в этот момент, когда Аниса пыталась вдохнуть, чтобы хоть что-то сказать, чтобы выплеснуть всю свою ярость, за ее спиной раздался тихий звонок лифта. Двери открылись. На площадке стоял Давид. В одной руке он держал большой бумажный пакет из самого дорогого гастронома в городе, из которого торчал багет и зелень. В другой — сетку с апельсинами. Он поднял глаза, увидел двух женщин, стоящих друг напротив друга в дверях. И его лицо превратилось в серую маску ужаса. Пакет с продуктами выпал из его ослабевшей руки. Бутылка вина, стоявшая внутри, разбилась с глухим стуком, и по мраморному полу растеклась темно-красная лужа.

Он смотрел то на Анису, то на Киру, его рот беззвучно открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Он был пойман. Пойман так глупо, так бездарно. Аниса ждала криков. Обвинений. Скандала. Она ждала, что Кира сейчас набросится на Давида за то, что он привел сюда свою «временную управляющую». Но Кира даже не повысила голоса. Она посмотрела на растерянного, жалкого Давида с легким оттенком брезгливости, как смотрит на нерадивого слугу, который разбил хозяйскую вазу. А потом она улыбнулась.

Она вышла из-за двери, плавно подошла к Давиду, не обращая внимания на осколки и разлитое вино, и взяла его под руку. Она прижалась к его плечу, словно ничего не произошло. Словно Анисы здесь и не было.
«Милый, ты опоздал, — проворковала она, глядя прямо в глаза окаменевшей от шока Анисе. — А наша гостья как раз собиралась уходить».

Аниса смотрела на них, на Киру, цепляющуюся за руку Давида, и на самого Давида, парализованного страхом и стыдом. Слова Киры «наша гостья как раз собиралась уходить» повисли в воздухе, унизительные и окончательные, как приговор. Она была здесь лишней. Не просто лишней, она была помехой, недоразумением, которое вот-вот устранят.

Она не стала ничего говорить. Что тут можно было сказать? Кричать? Обвинять? Это было бы именно то, чего они ждали. Это доставило бы им удовольствие. Вместо этого Аниса молча развернулась. Она шагнула к лифту, осторожно обходя лужу красного вина и осколки, как обходят место преступления. Она нажала на кнопку вызова. За спиной стояла гробовая тишина. Она чувствовала на себе их взгляды. Взгляд Киры, торжествующий и насмешливый. И взгляд Давида, жалкий и умоляющий. Двери лифта открылись. Она вошла внутрь, не оборачиваясь. Когда двери начали закрываться, отсекая ее от этой сцены, она в последний раз увидела их — идеальную пару, стоящую посреди хаоса, который они создали. Они уже были в своем мире, она — за его пределами.

Она ехала домой, но слово «дом» теперь казалось чужим и фальшивым. Это было не ее место. Она была там временной жилицей, смотрительницей, сама того не зная. Каждый предмет в квартире — диван, который они выбирали вместе, картина на стене, купленная в отпуске, даже чашка, из которой она пила кофе по утрам, — все это было частью огромной, продуманной декорации.

Войдя в квартиру, она первым делом прошла в спальню. Открыла шкаф. Его одежда висела рядом с ее, рубашки, костюмы, свитера. Она без колебаний начала вытаскивать его вещи и швырять их на пол. Она действовала методично, без суеты. Сначала одежда. Потом обувь из коридора. Потом его бритвенные принадлежности из ванной. Все, что принадлежало ему, все, что несло на себе его запах, его присутствие, превратилось в одну большую кучу посреди гостиной. Она нашла в кладовке два старых, больших чемодана и начала молча, аккуратно складывать в них его жизнь. Небрежно брошенные вещи она расправляла, костюмы вешала на плечики, которые тоже отправлялись в чемодан. В этом не было ни любви, ни ненависти. Только холодная, хирургическая точность. Она отрезала его от себя. Ампутировала.

На все ушло почти два часа. Когда последний чемодан был застегнут, она выставила их за дверь, на лестничную площадку. Затем она нашла в телефонной книге номер круглосуточной службы по замене замков.
«Мне нужно срочно сменить личинку в замке входной двери, — сказала она в трубку. — Чем быстрее, тем лучше».
Мастер приехал через сорок минут. Пока он возился с дверью, Аниса сидела на кухне и пила воду. Она не чувствовала ничего. Ни горя, ни злости. Только странное, звенящее опустошение и одновременно твердую уверенность в том, что она поступает правильно. Это было единственно верное действие.

Когда мастер закончил и отдал ей новый комплект ключей, она почувствовала, как первая волна облегчения прошла по ее телу. Она заперла дверь на два новых, тугих оборота. Теперь это была ее территория. Ее крепость. Пусть и временная.

Давид появился ближе к ночи. Она услышала, как он пытается вставить свой ключ в замок. Раз, другой. Потом он начал дергать ручку. Наконец, он неуверенно позвонил в дверь. Аниса смотрела на дверь, но не двигалась с места.
«Аниса». Его голос через дверь звучал глухо и жалобно. «Открой, пожалуйста. Я все объясню. Это не то, что ты думаешь».
Она молчала.
«Аниса, умоляю тебя. Дай мне хотя бы вещи забрать. Поговори со мной».
Она подошла к двери. «Твои вещи на лестничной клетке, — сказала она громко и четко. — Ключи можешь бросить в почтовый ящик. Больше в этой квартире тебе ничего не принадлежит».
За дверью наступила тишина. Потом она услышала, как он подбирает чемоданы. Как он медленно, тяжело спускается по лестнице. И все. Он ушел.

В эту ночь она впервые за долгое время спала спокойно. Она потеряла мужа, потеряла все свои сбережения, ее репутация была растоптана. Но вышвырнув его за дверь, она вернула себе главное — себя. Она больше не была жертвой, ожидающей следующего удара. Она стала игроком. И она была готова к следующему ходу противника.

Следующий ход не заставил себя ждать. Утром, едва Аниса приехала на фабрику и вошла в свой кабинет, секретарь испуганно доложила: «Аниса Николаевна, к вам посетитель. Она не записывалась, но… она настаивает».
«Кто?» — спросила Аниса, хотя уже знала ответ.
Дверь открылась без стука. На пороге стояла Кира Добрынина. Сегодня на ней был идеально скроенный деловой костюм кремового цвета. Она выглядела как хозяйка, пришедшая с инспекцией на свое предприятие. Она вошла в кабинет, огляделась с легким любопытством, словно оценивая обстановку.
«Неплохо, — сказала она, проводя пальцем по полированной поверхности стола. — Уютно. Но немного безвкусно. Впрочем, чего еще ожидать?»
Она села в кресло для посетителей, не дожидаясь приглашения. Положила ногу на ногу. Вся ее поза выражала превосходство и уверенность.
«Я пришла не для того, чтобы ругаться, — начала она деловым тоном. — А для того, чтобы прояснить некоторые юридические тонкости. Ты ведь у нас женщина прагматичная, директор фабрики. Должна понимать язык фактов, а не эмоций».
Аниса молча села за свой стол. Она смотрела на Киру, ожидая удара.
«Я вчера консультировалась с очень хорошим адвокатом, — продолжила Кира, внимательно разглядывая свой маникюр. — И он подтвердил то, что я и так знала. Видишь ли, какая забавная штука. Меня ведь никто никогда не объявлял умершей по закону. Не было ни свидетельства о смерти, ни судебного решения. Была только, скажем так, устная договоренность. Семейные обстоятельства».
Она подняла глаза и посмотрела прямо на Анису. В ее взгляде плескался холодный яд. «А раз я юридически никогда не умирала, то мой брак с Давидом никогда не расторгался. Он был и остается действительным. Все эти годы».
Кира сделала паузу, давая Анисе в полной мере осознать смысл сказанного. «А это значит, — она произнесла следующие слова медленно, с наслаждением, — что твой брак с ним, вся эта ваша свадьба, фотографии, штампы в паспорте… это фикция. Юридически ничтожное действие. Ты не его жена, Аниса. Ты — его любовница. Многолетняя сожительница. Не больше».

Она улыбнулась своей самой обаятельной и самой жестокой улыбкой. Аниса почувствовала, как ледяной холод сковывает ее изнутри. Любовница. Вот кем она была все это время, сама того не зная. Женщина, живущая на птичьих правах.
«Я вижу, ты мне не веришь, — сказала Кира, заметив выражение ее лица. — Думаешь, я блефую?» Она полезла в свою дорогую кожаную сумку и достала оттуда сложенный вчетверо документ. Она небрежно бросила его на стол перед Анисой. «Вот. Чтобы развеять твои сомнения. Оригинал».

Аниса дрожащей рукой взяла документ. Он был на плотной гербовой бумаге, чуть пожелтевшей от времени. Она развернула его. Это было свидетельство о заключении брака. В нем стояли имена — Малинин Давид Андреевич и Добрынина Кира Игоревна. Дата регистрации — 15 лет назад. Все печати, все подписи были на месте. Документ был подлинным, не вызывающим никаких сомнений. И он был юридически сильнее, чем ее собственное свидетельство, которое теперь превратилось в бесполезную бумажку.

Аниса смотрела на свидетельство о браке, лежавшее на ее столе. Этот пожелтевший лист бумаги был не просто документом. Это было оружие. И Кира только что выстрелила ей прямо в сердце. Все, на чем строилась ее жизнь последние годы, ее статус, ее семья, ее самоощущение — все это оказалось фальшивкой.

Кира с явным удовольствием наблюдала за ее реакцией. Она видела, как краска отхлынула от лица Анисы, как ее пальцы мертвой хваткой вцепились в подлокотники кресла.
«Ну что, теперь ты поняла?» — сказала Кира, поднимаясь. Она аккуратно забрала свидетельство со стола, сложила его и убрала обратно в сумку. «Я бы на твоем месте начала паковать вещи. И на работе, и дома. Тебе здесь больше ничего не принадлежит».
Она развернулась и пошла к выходу, ее каблуки отбивали по паркету четкий, победный ритм. У самой двери она остановилась и, не оборачиваясь, бросила через плечо: «Ах да, и еще одно. Давид передавал привет. Он очень сожалеет о случившемся. Но семья есть семья».

Дверь за ней закрылась, оставив Анису одну в оглушительной тишине. Она сидела неподвижно несколько минут, глядя на то место на столе, где только что лежал документ, разрушивший ее жизнь. Шок был таким сильным, что она не могла даже думать. Но потом ледяное оцепенение начало проходить, и на смену ему пришел гнев. Не истеричный, а холодный и ясный. Она не позволит себя уничтожить. Она будет бороться.

Первым делом нужен был адвокат. И не просто адвокат, а лучший специалист по семейному праву в городе. Аниса открыла свой ноутбук и начала искать. Имя Семена Аркадьевича Ройтмана всплывало на всех форумах. Дорогой, циничный, но гениальный. Именно то, что ей было нужно. Она позвонила и, к своему удивлению, смогла записаться на прием в тот же день. Видимо, имя директора швейной фабрики все еще что-то значило.

Кабинет Ройтмана находился в старом здании в центре города и больше походил на библиотеку, чем на офис. Стены были заставлены стеллажами с книгами в кожаных переплетах. Сам Ройтман, невысокий, полный мужчина лет шестидесяти, с умными, усталыми глазами, внимательно ее выслушал. Он не перебивал, лишь изредка делал пометки в своем блокноте. Аниса рассказала все. С самого начала. Про могилу, про ложь Давида о клинике, про чек, про перчатку, про публичный скандал и, наконец, про утренний визит Киры и ее свидетельство о браке. Она говорила ровно, без слез, излагая только факты.

Когда она закончила, Ройтман откинулся в своем массивном кожаном кресле и долго молчал, постукивая ручкой по столу.
«Да, Аниса Николаевна, — произнес он наконец, тяжело вздохнув. — Ситуация у вас… хуже не придумаешь. Это юридический кошмар».
«Но ведь они совершили преступление! — воскликнула Аниса. — Они инсценировали смерть. Это же мошенничество».
«Безусловно, — кивнул адвокат. — Статья 159 Уголовного кодекса. Мошенничество, совершенное группой лиц по предварительному сговору. Звучит красиво. Но попробуйте это доказать. У меня есть показания Давида. Он сам мне все рассказал».
«Он рассказал вам на кухне, — мягко поправил ее Ройтман. — Без свидетелей, без диктофонной записи. А теперь, как я понимаю, он на ее стороне. И что он скажет в суде? Он скажет, что вы все не так поняли. Что вы, как обманутая и брошенная женщина, просто пытаетесь ему отомстить. А Кира Игоревна представит все так, что это была исключительно его, Давида, инициатива. Он, мол, решил, что ее болезнь неизлечима, и поспешил устроить свою личную жизнь. А она, бедная жертва, провела пять лет в частном санатории, не подозревая, что ее муж — двоеженец. И кто в этой ситуации будет выглядеть чудовищем в глазах судьи и всего нашего благочестивого города?»

Слова адвоката были безжалостны, но правдивы. Аниса это понимала.
«То есть мой брак… он действительно недействителен?»
«С вероятностью 99% суд признает его ничтожным, — подтвердил Ройтман. — Закон на стороне первого брака, если он не был расторгнут. А он не был. В лучшем случае вас признают добросовестным супругом, то есть тем, кто не знал и не мог знать о препятствиях к заключению брака. Но по факту это ничего не меняет. Вы не жена. И никогда ею не были».
«А Давиду что-то грозит? За двоеженство?»
«У нас нет уголовной статьи за двоеженство, — развел руками адвокат. — Максимум — административная ответственность. Штраф. И общественное порицание. Но главная проблема для вас даже не в этом. Если ваш брак признают недействительным, то вы можете получить в городе клеймо — “бегемот”. Женщины, которая вступила в брак с женатым мужчиной. И никого не будет волновать, знали вы об этом или нет. Для нашей провинциальной публики это равносильно социальной смерти».

Аниса закрыла глаза. Клетка, в которую ее загоняли, захлопнулась. Она была в ловушке. Без денег, без статуса, с растоптанной репутацией.
«Что же мне делать?» — тихо спросила она.
«Бороться, — неожиданно твердо сказал Ройтман. — Бороться за то, что можно отстоять. За имущество».

Эта мысль вернула Анисе силы. Да. Они забрали у нее все. Но был дом. Квартира. Место, которое она считала своим, которое она обставляла, в котором прожила несколько лет. Она не отдаст его без боя.
«Квартира, в которой мы жили. Она была куплена уже после нашей с Давидом свадьбы. Я вкладывала в нее деньги, делала ремонт. Мое имя есть в документах на собственность, я точно помню, как мы их подписывали. Это ведь дает мне какие-то права?»
На лице Ройтмана впервые за весь разговор промелькнул интерес. «Вот это уже конструктивный разговор. Ваше имя есть в договоре купли-продажи и в свидетельстве о праве собственности?»
«Да. Я уверена».
«Это меняет дело. Если вы вписаны как собственник, то у вас есть доля. И выселить вас просто так они не смогут. Это будет долгий и сложный процесс раздела имущества. А это дает нам время и пространство для маневра».

Он взял телефонную трубку. «Алло, Леночка. Соедини меня с БТИ. Да, с начальником отдела регистрации. Скажи, что Ройтман звонит. Срочно».
Пока он ждал соединения, Аниса почувствовала первую за последние дни искорку надежды. Вот оно. Ее спасательный круг. Ее имя на документе. То, что нельзя оспорить.
«Виктор Сергеевич, добрый день, — заговорил адвокат в трубку. Его тон стал деловым и властным. — Семен Ройтман беспокоит. Мне нужна оперативная информация по одному объекту недвижимости. Да, абсолютно конфиденциально. Адрес…»
Аниса продиктовала ему свой адрес. Ройтман записал его и зачитал в трубку. «Мне нужно знать все о собственниках данной квартиры. Историю перехода прав, текущий статус. Да, прямо сейчас. Я подожду».

Он замолчал, слушая ответ на том конце провода. Аниса затаила дыхание. Она смотрела на лицо адвоката, пытаясь угадать по его выражению, что он слышит. Сначала его лицо было спокойным. Потом он нахмурился. Его брови сошлись на переносице. Он взял ручку и начал что-то быстро записывать. «Когда?» — произнес он в трубку, и сердце Анисы ухнуло вниз. «Повторите, пожалуйста, дату регистрации права собственности». Он записал дату. Потом еще что-то. «Я вас понял, Виктор Сергеевич. Спасибо за оперативность. Буду должен».

Он медленно положил трубку на рычаг. Посмотрел на свои записи. Потом поднял на Анису тяжелый, полный сочувствия взгляд. Такой взгляд бывает у врачей, когда они сообщают плохой диагноз.
«Аниса Николаевна, — сказал он очень тихо. — У меня для вас очень плохие новости».
«Что там?» — прошептала она.
«Эта квартира… она действительно оформлена на двоих собственников. На вас и на вашего… на Давида Андреевича. Но не на вас».
«Как не на меня?» — не поняла Аниса.
Ройтман глубоко вздохнул. «Квартира была приобретена и зарегистрирована в совместную собственность на Малинина Давида Андреевича и… Добрынину Киру Игоревну. За два месяца до того, как они якобы развелись, и за два года до вашей с Давидом свадьбы».

Аниса тупо смотрела на него, не в силах осознать услышанное.
«Этого не может быть, я подписывала документы…»
«Скорее всего, вы подписывали согласие супруги на сделку, которую Давид проводил уже после вашей свадьбы, возможно, что-то продавал или покупал. И ваше согласие было формальностью. А в правоустанавливающие документы на эту квартиру ваше имя никогда не вносилось. Вы жили в квартире, которая наполовину принадлежит ей. Кира не просто его законная жена. Она законный совладелец вашего дома. Она может выселить вас оттуда по решению суда в любой момент».

Аниса вышла из кабинета адвоката на улицу, но не почувствовала ни свежего воздуха, ни холода осеннего ветра. Она двигалась в каком-то вязком, безвоздушном пространстве. Слова Ройтмана «она законный совладелец вашего дома» звучали в ее голове, как похоронный колокол. Она жила в чужом доме. Спала в чужой постели. Она была не просто любовницей, она была самозванкой, незаконно занявшей чужую территорию. И теперь ее оттуда вышвырнут, как бездомную собаку. Надежда, которая на мгновение вспыхнула в ней, погасла. Кира продумала все. Каждый шаг. Она не оставила Анисе ни единого шанса, ни одной лазейки. Она заперла ее в клетку из лжи и юридических фактов и теперь медленно, с наслаждением сжимала прутья.

Но просто отобрать у Анисы мужа, деньги и дом для Киры было недостаточно. Ей нужно было полное, тотальное уничтожение. Ей нужно было растоптать Анису в грязь, смешать ее имя с позором, превратить ее в городского изгоя. И для этой цели у нее было самое мощное оружие в их маленьком, провинциальном городе — общественное мнение…