Какую страшную правду скрывал муж о своей первой семье

«План придумала Кира, — продолжал Давид, его голос был почти беззвучным. — У нее сразу заработала голова. Она сказала, что нас никто не видел. Что мы должны немедленно уезжать. И что ей нужно исчезнуть. Потому что если найдут тело Филатова, то начнут расследование, и на нас рано или поздно выйдут. Она сказала, что инсценирует свою смерть. Уедет, переждет, пока все уляжется. А я должен был остаться. Сказать всем, что она погибла в аварии. И управлять нашими… нашими деньгами. Ждать ее возвращения».
Он поднял на Анису глаза, полные слез и отчаяния. «Я был в ужасе. Я был готов на все. Я согласился. Я любил ее, и я боялся тюрьмы. Я сделал все, как она сказала. Я врал всем. Родителям, друзьям… а потом встретил тебя. И я… я правда полюбил тебя, Аниса. Ты была как свет. Как спасение. Я хотел начать новую жизнь. Я почти поверил, что она никогда не вернется».
Он замолчал, опустошенный своим признанием.

Аниса сидела, переваривая услышанное. Картина была полной. Но в ней не хватало одной, последней детали.
«Почему она вернулась именно сейчас? — тихо спросила она. — И почему она так поступает со мной? Со всеми нами?»
Давид горько усмехнулся. Смех был похож на стон. «Потому что она такая. Она всегда была такой. Она забирает все, что считает своим. И уничтожает все, что стоит у нее на пути». Он посмотрел на свои дрожащие руки. «Она вернулась, потому что ей понадобились деньги. Большие деньги. И потому что она поняла, что опасность миновала. Дело Филатова давно закрыли как несчастный случай. Теперь она может жить спокойно. А я… я ей больше не нужен. Я для нее — обуза. Свидетель».
Он снова посмотрел на Анису, и в его глазах была паника. «Ты не понимаешь всего. То хищение в компании, та папка, которую забрал Филатов… Это был ее план с самого начала. Она все придумала, она меня в это втянула. И она… она сохранила все документы. Все накладные, все счета, все проводки. И на всех бумагах стоит только моя подпись. Только моя».
Он схватил Анису за руку. Его пальцы были ледяными. «Она держит меня на крючке. С самого своего возвращения она шантажирует меня этими документами. Она сказала, что если я не буду делать все, что она скажет, если я не помогу ей вышвырнуть тебя из квартиры, из города, она отнесет эту папку в полицию. И сяду я один. А она выйдет сухой из воды. Она все продумала, Аниса. Она всегда все продумывает».

Слова Давида упали в тишину салона автомобиля, как камни в глубокий колодец. Шантаж. Вот оно. Последнее звено цепи, которое все объясняло. Его трусость, его покорность, его предательство. Он был не просто сообщником, он был заложником. И сейчас, когда он выложил все, когда исповедался в самом страшном, он окончательно сломался. Он больше не плакал. Он просто сидел, глядя перед собой невидящими глазами. Взгляд человека, который стоит на краю пропасти и понимает, что пути назад нет. Кира уничтожит его так же методично и безжалостно, как она уничтожала Анису. Он это понял. И этот страх, страх тюрьмы, страх полного забвения оказался сильнее страха перед Кирой.

«Она меня посадит, Аниса, — прошептал он. — Как только я стану ей не нужен, она отдаст эту папку куда следует. И все. Конец. А сама уедет, чистенькая, с деньгами».
В этот момент в нем что-то переключилось. Инстинкт самосохранения, дремавший под слоем страха и вины, наконец проснулся. Он повернулся к Анисе, и в его глазах появилось что-то новое. Отчаянная, безумная решимость.
«Я не хочу в тюрьму, — сказал он твердо. — Я не хочу сгнить там из-за нее. Ты… ты должна мне помочь. Помочь нам обоим».

Аниса смотрела на него без всякого сочувствия. Помочь ему? Человеку, который разрушил ее жизнь? Но она понимала, что сейчас он ее единственный шанс. Единственный источник информации. Он был слабым звеном в обороне Киры, и она должна была этим воспользоваться.
«Как я могу тебе помочь, Давид? — спросила она холодно. — У нее все козыри. У нее документы на тебя, у нее свидетельство о браке, у нее право собственности на квартиру. А у нас… только твои слова. Которым никто не поверит».
«Должно быть что-то. — Он вцепился в ее рукав. — Должна быть хоть какая-то улика против нее. Она не могла все предусмотреть. Она… она очень сентиментальна. Да, безумие. Она никогда бы не выбросила свою прошлую жизнь полностью. Все свои вещи, все, все, что было до ее «смерти». Она бы не смогла. Она слишком любит себя, свои воспоминания».
Он лихорадочно рылся в своей памяти, пытаясь найти хоть что-то. И вдруг его глаза расширились. Он вспомнил.
«Склад! — почти выкрикнул он. — Точно! Склад!»
«Какой склад?»
«Когда она… исчезла, мы должны были избавиться от ее вещей. Чтобы все выглядело правдоподобно. Ее родители забрали часть, что-то мы раздали. Но самые дорогие, самые памятные для нее вещи, ее платья, украшения, какие-то бумаги, альбомы… она запретила выбрасывать. Она сказала, что когда-нибудь за ними вернется. Мы сняли ячейку в камере хранения на окраине города. Такой старый, еще советский склад, где никто ничего не спрашивает. Я оплачивал ее все эти пять лет. Она зарегистрирована на мое имя. Я совсем про нее забыл».
Он полез в свой бумажник, дрожащими руками начал перебирать старые визитки, чеки. Наконец, он вытащил маленький, потертый ключ с прикрепленной к нему пластиковой биркой. Номер — 137. Вот. Он протянул ключ Анисе. «Возьми. Она не знает, что я отдал его тебе. Она уверена, что я все еще на ее стороне. Поезжай туда. Там все ее прошлое. Может быть, ты что-то найдешь. Письмо. Дневник. Хоть что-нибудь. Это наш единственный шанс».

Аниса взяла ключ. Он был холодным и тяжелым. Это действительно был шанс. Призрачный, слабый, но он был.
«А ты? — спросила она. — Что будешь делать ты?»
«Я вернусь к ней, — сказал он, и в его голосе появилась горечь. — Я буду делать вид, что ничего не произошло. Буду тянуть время. Но долго я не продержусь. Она слишком умна, она почувствует, что я что-то затеваю. У тебя мало времени, Аниса. Очень мало».

Она высадила его у дома его друга и поехала прочь. Она не поехала домой. Она поехала прямо на тот склад. Это место оказалось еще более унылым, чем она себе представляла. Старый кирпичный ангар в промзоне, окруженный ржавым забором. Внутри — длинные, тускло освещенные коридоры с рядами одинаковых металлических дверей. Пахло пылью, сыростью и забвением. Она нашла ячейку номер 137. Ключ с трудом повернулся в заржавевшем замке. Она потянула тяжелую дверь на себя.

Внутри было темно. Она включила фонарик на телефоне. Луч света выхватил из темноты гору вещей, сваленных в кучу. Старая мебель, накрытая простынями. Коробки, перевязанные веревкой. Чемоданы. Это был склеп. Склеп прошлой жизни Киры Добрыниной.

Аниса закрыла за собой дверь и принялась за работу. Она чувствовала себя мародером, копающимся в чужих вещах, но отбросила это чувство. Она искала оружие. Она открывала коробку за коробкой. В одной была посуда, дорогой фарфоровый сервиз. В другой — одежда. Платье из шелка и кашемира, десятки туфель на шпильках. Вещи женщины, которая любила роскошь и не скрывала этого. Аниса методично прощупывала каждый карман, каждую складку. Ничего. Она потратила на это больше часа. Потом принялась за чемоданы. В них оказались бумаги. Старые университетские конспекты. Деловые документы, связанные с ее работой до замужества, папки с какими-то счетами. Аниса внимательно просматривала каждый листок. И снова — ничего подозрительного.

Время шло. В холодном сыром помещении она начала замерзать. Отчаяние снова подступало. Может, Давид ошибся? Может, Кира была не так сентиментальна, как он думал, и уничтожила все, что могло бы ее скомпрометировать?

Осталась последняя, самая большая коробка. Она стояла в самом углу. Аниса с трудом придвинула ее к свету и открыла. Внутри лежали фотоальбомы. Десятки альбомов в толстых, безвкусных плюшевых и кожаных обложках. Она села прямо на холодный бетонный пол и начала их просматривать. Вот Кира совсем молоденькая, на студенческой вечеринке. Вот она с родителями на море. Вот их с Давидом свадьба, счастливые, улыбающиеся лица. Вот они в путешествиях: Париж, Рим, Прага. На каждой фотографии — одна и та же уверенная, хозяйская улыбка. Улыбка женщины, которая знает, что мир принадлежит ей. Аниса перелистывала страницы одну за другой, и чувство омерзения и безысходности нарастало. Это были просто воспоминания. Счастливые, безмятежные. Никаких улик.

Она взяла последний, самый толстый альбом в уродливой обложке из бордового бархата. Она уже почти не глядя стала его листать. И вдруг ее пальцы ощутили что-то странное. Две страницы в середине альбома, склеенные между собой, казались толще остальных. Словно между ними что-то было. Сердце Анисы забилось быстрее. Она попыталась аккуратно разъединить страницы ногтем. Они подавались с трудом. Было видно, что их специально проклеили по краям. Она достала из сумки маленькую пилочку для ногтей и осторожно, миллиметр за миллиметром начала разрезать место склейки. Наконец, страницы подались. Она разлепила их. Между ними, в специально вырезанном в картоне углублении, лежал сложенный в четверо листок из школьной тетради. Бумага пожелтела и стала хрупкой. Это было письмо, написанное от руки знакомым размашистым почерком. Тем же самым, что стоял на чеке из мехового салона.

Аниса развернула его. Вверху стояла дата. Пять лет назад. Через неделю после исчезновения Филатова и «смерти» Киры. Письмо было адресовано «Моей дорогой мамочке». Она начала читать. И с каждой строчкой ее глаза расширялись от ужаса. Это была не просто улика. Это была явка с повинной. Написанная с циничным, торжествующим злорадством.

«Мамочка, здравствуй. У меня все хорошо, я в безопасности. Наш план сработал идеально, даже лучше, чем мы думали. Этот идиот Филатов получил по заслугам, теперь не будет путаться у нас под ногами. Тело, я думаю, никогда не найдут. А моя «смерть» — это просто гениально! Все скорбят, плачут, носят цветочки на пустую могилу. Какое зрелище! Давид, конечно, вел себя как всегда. Ныл, боялся, но сделал все, как я сказала. Он полезный, мой безвольный дурачок. Идеальный козел отпущения. Если вдруг что-то пойдет не так… Я оставила ему достаточно инструкций и денег. Пусть теперь крутится, управляет нашими активами, пока я отдохну несколько лет в теплых краях. Не переживай за меня. И главное, не жалей его. Он всего лишь инструмент. Когда придет время, я вернусь и заберу все, что принадлежит мне по праву».

Аниса сидела на холодном бетонном полу склада, и письмо дрожало в ее руке. Это было оно. То самое оружие, которое она искала. Не просто доказательства, это был смертный приговор для Киры. Ее собственными руками написанный приговор. Каждое слово в этом письме срывало с нее маску невинной жертвы и показывало ее истинное лицо — лицо циничной, жестокой и расчетливой преступницы.

Аниса аккуратно сложила письмо, убрала его в потайной карман сумки. Она не стала больше ничего смотреть. Главное было найдено. Она вышла из пыльного склепа прошлого на свежий воздух. Было уже поздно, город зажигал огни. Но для Анисы только сейчас начался настоящий рассвет.

Первой мыслью было — в полицию. Немедленно. Отнести письмо следователю, написать заявление. Но она тут же отбросила эту мысль. Она слишком хорошо узнала Киру. Что та сделает, когда ее прижмут к стене? Она включит все свое обаяние, все свое актерское мастерство. Она будет плакать, кричать, что это подделка. Что это месть отвергнутой любовницы, которая готова на все, чтобы уничтожить свою счастливую соперницу. Она наймет лучших адвокатов, лучших экспертов-почерковедов, которые за большие деньги докажут, что угодно. И в глазах общества это снова будет выглядеть как битва двух женщин за одного мужчину. И снова найдутся те, кто ей посочувствует.

Нет. Просто отдать ее в руки правосудия было недостаточно. Это не вернет Анисе ее доброе имя. Это не смоет тот позор, которым ее покрыли. Уничтожение Киры должно быть таким же, каким было ее собственное, — публичным, громким и окончательным. Она должна была взорвать эту бомбу так, чтобы осколками накрыло всех, кто был причастен. Так, чтобы ни у кого не осталось ни тени сомнения в том, кто здесь жертва, а кто — чудовище.

Она приехала домой, в свою квартиру, которая все еще была полем боя. Она достала письмо и сделала несколько высококачественных фотографий на свой телефон. Потом спрятала оригинал в самое надежное место, какое только смогла придумать, — в банковскую ячейку, которую арендовала утром. Теперь у нее была и копия, и неуязвимый подлинник.

Она сидела на кухне, обдумывая план. Ей нужна была сцена. Идеальная сцена. Ей нужен был зрительный зал, полный тех самых людей, которые еще вчера отворачивались от нее на улице и шептались за ее спиной. Она должна была вернуть себе репутацию в том же самом месте, где ее потеряла, — на глазах у всего города.

Но как это сделать? Как собрать их всех вместе? И тут, словно ответ на ее мысли, зазвонил телефон. Это была Маша.
«Анис, ты где? Я волнуюсь. Тут такое… В общем, я прибралась в твоем кабинете после твоего ухода и нашла это на полу, у мусорной корзины. Видимо, кто-то из наших подбросил, чтобы ты увидела».
«Что это?» — не поняла Аниса.
«Приглашение. Я сфотографировала, и сейчас тебе пришлю. Посмотри».
Через секунду на телефон пришло сообщение. Аниса открыла его. Это была фотография элегантной карточки из плотной тисненой бумаги. Золотыми буквами на ней было выведено: «Кира Добрынина и ее семья имеют честь пригласить вас на “Праздник жизни”, посвященный чудесному возвращению и полному исцелению. Мы будем рады разделить с вами нашу радость и отпраздновать второе рождение». Ниже шли дата, время и место. И место было Анисе слишком хорошо знакомо. Ресторан «Империал». Самый дорогой и престижный в городе. Тот самый, где проходил банкет промышленников. Тот самый, откуда она бежала, опозоренная и униженная.

Аниса рассмеялась. Впервые за много недель она смеялась в голос. Это было невероятно. Это было слишком идеально, чтобы быть правдой. Кира, в своем высокомерии и уверенности в собственной безнаказанности, сама подготовила для себя эшафот. Она сама собирала публику на собственную казнь.

«Маша, это не просто приглашение, — сказала Аниса в трубку, и ее голос звенел от возбуждения. — Это подарок судьбы».
Она быстро изложила подруге свой план. План был дерзким, рискованным, почти безумным. Но Маша, выслушав ее, ни на секунду не усомнилась.
«Я с тобой, — твердо сказала она. — До конца. Что нужно делать?»..