Кем она была? Подарок за спасение жизни заставил бывшего заключенного забыть о своем прошлом

Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было что-то новое: не только благодарность. Понимание, может быть. Или узнавание.

Анечка заплакала, и момент рассеялся. Катя пошла кормить, Андрей — готовить ужин. Из привезенных продуктов соорудил что-то вроде праздничного стола: курица с картошкой, салат из свежих огурцов и помидоров; Клавдия Петровна принесла свой фирменный пирог с капустой.

— Ну, Катюха! — сказала она, обнимая бывшую соседскую девчонку. — Выросла-то как! Красавица! И дитё — загляденье просто! Нюра бы порадовалась, Царствие ей Небесное!

— Я скучала по вам, Клавдия Петровна!

— Отчего тогда не приезжала? Три года, шутка ли?

— Работа, город. Знаете, как это бывает.

— Знаю. Суета эта столичная. Как белка в колесе. А тут — тишина, покой, земля под ногами. Вот Андрей, — она кивнула на него, — понял уже. Приехал городской, дохлый, а теперь, смотри, — мужик мужиком.

Андрей хмыкнул. «Дохлый» — это было преувеличение, но суть она уловила. Он и правда изменился за эти три месяца. Окреп, загорел, перестал вздрагивать от резких звуков.

После ужина Клавдия Петровна ушла, Анечка уснула в колыбели, которую Андрей смастерил из старой бочки и досок, а они с Катей сидели на веранде и смотрели, как темнеет небо.

— Расскажи мне, — сказала Катя, — про суд. Про всё. Я хочу понять.

Он рассказал. Впервые за четыре года — полностью, с подробностями, не пропуская ничего. Про ночное дежурство, когда привезли Рустама, двадцатилетнего парня из Самарканда, с ножом в животе. Про главного врача, который сказал: без документов не оперируем, оформляй отказ. Про то, как он взял парня на стол, потому что тот умирал на глазах, а полиция и миграционная служба приехали бы только утром. Про успешную операцию, про выздоровление Рустама, про донос (кто написал, он так и не узнал). Про следствие, суд, приговор.

— Рустам свидетельствовал в мою защиту, — сказал Андрей. — Его депортировали потом, но он успел дать показания. Не помогло. У главного были связи.

— А он? Главный?

— А что ему? Работает, наверное. Уважаемый человек.

Катя молчала. В темноте он видел только силуэт ее лица, блеск глаз.

— Ты ни разу не пожалел?

— Нет.

— Даже когда сидел?

— Даже тогда. Я знал, что поступил правильно. Это… держало на плаву.

Она протянула руку и коснулась его ладони. Легко, почти невесомо.

— Я рада, что тебя встретила.

— Я тоже.

Катя уехала через неделю, работа не отпускала — какой-то важный проект. Обещала вернуться в августе, надольше. Андрей провожал ее у машины, держа на руках Анечку, которая уже научилась улыбаться и делала это охотно.

— Береги себя, — сказала Катя. — И… Я буду звонить.

— Буду ждать.

Она уехала, а он остался — с недокопанной картошкой, недочиненным сараем и странным чувством пустоты, которого раньше не было. Июль принес жару и грозы. Андрей работал, принимал пациентов, читал по вечерам. Катя звонила через день, рассказывала про Анечку, про работу, про какие-то столичные дела. Он слушал, отвечал односложно, но эти разговоры стали ему нужны как воздух.

— Ты скучаешь по хирургии? — спросила она однажды.

— Да.

— Сильно?

— Как по отрезанной руке.

Она помолчала.

— Есть способ вернуться. Теоретически. Можно подать на апелляцию, доказать что-то.

— Но у меня нет денег на хорошего адвоката, и связей нет. Главный — он везде пролез. Меня в черный список внесли.

— Это нечестно.

— Это жизнь.

В начале августа, за неделю до ее обещанного приезда, случилось то, что изменило все. Андрей проснулся от стука в дверь — громкого, тревожного. На часах было три ночи. Он накинул штаны, открыл — на пороге стоял Платонов-старший, белый как мел.

— Быстрее! Лёха! Упал! Кровь!

Андрей схватил сумку (он давно собрал что-то вроде аптечки, на всякий случай) и побежал за Платоновым. Бежать было недалеко, метров триста, но сердце колотилось так, будто он пробежал марафон.

Лёха лежал во дворе, у поленницы. Рядом — пила, бензиновая, с красным кожухом. Левая рука в крови, из раны била толчками.

— Отойдите! — Андрей упал на колени рядом, зажал рану. — Жгут! Веревка, ремень, что угодно!

Платонов кинулся в дом. Андрей нащупал пульс — слабый, частый, парень терял кровь слишком быстро. Артерия задета, понял он. Плечевая. Если не остановить — минуты. Платонов вернулся с ремнем, Андрей наложил жгут, затянул до отказа. Кровотечение остановилось, но рана — он присмотрелся при свете фонаря — была страшная. Пила прошла вскользь, но задела и мышцы, и сосуды.

— Скорую вызвали. Едут. Сказали, полчаса.

— Полчаса он не протянет.

Платонов схватил его за плечо:

— Ты же врач! Сделай что-нибудь!

Андрей смотрел на рану. Он знал, что нужно делать. Ушить артерию, остановить кровотечение нормально, не жгутом. Но для этого нужны инструменты, которых у него нет. И лицензия, которой у него нет. И операционная, которой здесь нет.

— Фонарь держи, — сказал он глухо. — Ровно. Не дрогни.

Из сумки достал ножницы, пинцет, иглу с кетгутом — старые запасы, которые берег непонятно для чего. Руки работали сами, без участия головы. Расширить рану, найти поврежденный сосуд, пережать, ушить. Шов за швом. Это была не операционная, а деревенский двор, при свете фонаря, без анестезии. Лёха потерял сознание от боли и шока, и это было к лучшему.

Скорая приехала, когда он накладывал последний шов. Фельдшер, молодой парень, недавно после училища, уставился на него с открытым ртом.

— Вы! Вы что сделали?

— Ушил плечевую артерию. Жгут наложен двадцать минут назад, не снимайте еще пять. Потом капельница, физраствор, срочно в хирургию. Группа крови — вторая положительная, я проверил.

Парень хлопал глазами.

— Вы врач?

— Был.

Они погрузили Лёху в машину и уехали. Андрей остался сидеть на земле, глядя на свои руки — в крови, дрожащие, но живые. Руки хирурга, которые вспомнили то, чему их учили.

Платонов опустился рядом, тяжело дыша.

— Спасибо, — сказал он хрипло. — Ты ему жизнь спас.

— Надеюсь, что да.

— Что теперь будет?

Андрей пожал плечами:

— Не знаю. Если все хорошо, он будет жить. Если расскажут, меня посадят снова.

— Я не расскажу. И никто не расскажет.

— Фельдшер видел.

— Поговорю с ним.

Андрей покачал головой:

— Не надо. Если спросят, скажу правду. Я устал прятаться.

Он пошел домой, вымыл руки, лег и проспал до обеда. Снились операционные лампы, запах йода, привычный ритм сердечного монитора.

Лёха выжил. Его перевезли в область, в хирургию, сделали повторную операцию — так, для порядка, но первичный шов держался хорошо. «Кто это делал?» — спрашивали хирурги. «Не знаю, — отвечал Платонов. — Ночью было, не разглядел». Слухи, конечно, поползли. В деревне секретов не бывает. Но никто не донес, никто не написал заявление. Андрей ждал полицию, следователей, повторного ареста. Не дождался.

Катя позвонила на следующий день.

— Я слышала, — сказал она без предисловий. — Клавдия Петровна рассказала.

— Я нарушил закон. Снова.

— Ты спас человеку жизнь. Снова. Это одно и то же. — Она помолчала. — Андрей. Я тут кое-что узнала. Про твоего главного. Про суд.

— И что?

— У меня есть друг. Адвокат. Хороший. Он посмотрел твое дело и говорит, там куча процессуальных нарушений. Если подать на пересмотр…

— Катя, у меня нет денег.

— Зато у меня есть.

— Что?

— Мой отец. Он… ну, скажем так, небедный человек. Я ему рассказала про аварию, про тебя, про все. Он хочет помочь.

Андрей сел, ноги вдруг отказались держать.

— Почему?

— Потому что ты спас его внучку. И дочь. И потому что это правильно.

Он молчал. Слова застряли где-то глубоко, не хотели выходить.

— Ты здесь? — спросила Катя.

— Здесь.

— Согласен?

Он думал. Думал о четырех годах за решеткой, о сломанной карьере, о жене, которая ушла. О Рустаме, которого депортировали. О главном враче, который до сих пор работает.

— Согласен.

— Я знала, что ты так скажешь.

Она приехала через три дня — с Анечкой, с адвокатом и с папкой документов толщиной в ладонь. Адвоката звали Игорь Викторович, и он был из тех профессионалов, которые берут дорого, но делают работу идеально: сухой, педантичный, в очках и костюме даже в деревенской жаре.

— Дело ваше интересное, — сказал он, раскладывая бумаги на веранде. — Процессуальных нарушений масса. Свидетельские показания не были учтены в полном объеме. Экспертиза сомнительная. И самое главное — конфликт интересов. Главный врач, который инициировал обвинения, был в деловых отношениях со следователем.

— Я этого не знал.

— Теперь знаете. Это основание для пересмотра…