Кем она была? Подарок за спасение жизни заставил бывшего заключенного забыть о своем прошлом

— И что нужно делать?

Игорь Викторович снял очки, протер их идеально белым платком.

— Для начала — собрать доказательную базу. Найти Рустама, вашего пациента. Он сейчас в Узбекистане, но готов дать показания повторно, уже узнал. Опросить коллег, тех, кто помнит ту ночь. И — это самое сложное — найти других пострадавших от действий главврача. Я уверен, вы не единственный.

Андрей смотрел на него, на этого педантичного городского человека, который приехал в глухую деревню ради дела четырехлетней давности.

— Зачем вам это?

Игорь Викторович надел очки, посмотрел ему в глаза.

— Потому что несправедливость — это вирус. Если ее не лечить, она распространяется. Вы врач, вы понимаете.

Следующие два месяца были похожи на операцию — долгую, кропотливую, требующую терпения. Игорь Викторович приезжал каждую неделю, привозил новые документы, задавал вопросы. Катя помогала: искала информацию, связывалась с бывшими коллегами Андрея, которые боялись говорить, но постепенно соглашались. Оказалось, что главный врач, Борис Павлович Ситников, был тот еще персонаж. За десять лет его руководства больницу покинули три десятка хороших специалистов, а несколько человек подавали жалобы, которые терялись в бюрократических дебрях. Два случая, похожих на случай Андрея: врачей уволили за отказ выполнять сомнительные приказы.

— У нас есть шанс, — сказал Игорь Викторович в сентябре. — Хороший шанс. Прокуратура заинтересовалась, назначили проверку.

— И что теперь?

— Теперь — ждать.

Ждать Андрей умел. Тюрьма научила. Он продолжал жить: копал картошку, чинил дом, принимал пациентов. Катя осталась в деревне до конца августа, потом уехала, но приезжала каждые выходные. Анечка росла, начала сидеть, потом ползать, лепетала что-то на своем младенческом языке.

— Она тебя узнает, — говорила Катя, наблюдая, как дочь тянет руки к Андрею. — Улыбается, когда видит.

— Дети всем улыбаются.

— Не всем. Проверено.

Их отношения — если это можно было назвать отношениями — развивались медленно, как растение из семечка. Сначала разговоры по телефону, потом совместные ужины, потом, однажды, в сентябре, когда шел дождь, они сидели на веранде под одним пледом. Она положила голову ему на плечо, и он обнял ее, и они долго молчали, слушая шум капель по крыше.

— Я не знаю, что будет, — сказала она тихо.

— Я тоже.

— Тебе может быть странно… С ребенком. С моим прошлым.

— Мне не странно. Мне — хорошо.

Она подняла голову, посмотрела ему в глаза.

— Правда?

— Правда.

Про ее прошлое, про отца Анечки, он узнал постепенно из обрывков разговоров. Женатый мужчина, ее начальник на прежней работе. Обещал развестись, потом передумал. Когда она забеременела, исчез, перевелся в другой город. Классика жанра.

— Я была дура, — говорила Катя без жалости к себе. — Влюбилась, поверила. Но Анечка — она не ошибка. Она лучшее, что у меня есть.

— Я знаю.

— Ты странный, — она улыбнулась. — Другой бы убежал, услышав такое.

— Я уже набегался. В тюрьме особо не побегаешь.

Она рассмеялась, и он засмеялся тоже, и это было правильно, хорошо — как должно быть.

Проверка прокуратуры закончилась в октябре. Игорь Викторович позвонил поздно вечером, голос был необычно взволнованный для него.

— Андрей Сергеевич, у нас все получилось. Ситникова отстранили. Возбудили уголовное дело: превышение должностных полномочий, служебный подлог. И ваше дело направляют на пересмотр.

Андрей сидел в темноте (электричество вырубилось из-за грозы) и слушал треск помех в трубке.

— Когда?

— Слушание назначено на декабрь. Но я уверен в результате. Все обвинения с вас снимут, судимость аннулируют. Вы сможете вернуться к практике.

— Спасибо вам.

— Это моя работа.

— Нет. Это больше, чем работа.

Игорь Викторович помолчал.

— Знаете, за двадцать лет практики я видел много несправедливости. Но ваш случай… Он особенный. Вы заслуживали лучшего.

Андрей положил трубку и вышел на крыльцо. Гроза уходила, небо расчищалось, и между туч пробились звезды — яркие, крупные, деревенские. Катя приехала на выходные; узнав новость, сорвалась с работы, примчалась ночью с сонной Анечкой на руках.

— Ну что, доктор? — сказала она с порога, улыбаясь. — Готов к камбэку?

Он обнял ее крепко, как никогда раньше, и долго не отпускал.

Слушание было в декабре, как обещал Игорь Викторович. Андрей ехал в столицу в том же костюме, который купил на свадьбу пятнадцать лет назад — другого не было. Костюм сидел хорошо, даже лучше, чем тогда: деревенская работа согнала лишний вес, расправила плечи.

Зал суда был маленький, почти пустой. Прокурор, молодая женщина с усталыми глазами, зачитала заключение: принимая во внимание вновь открывшиеся обстоятельства… процессуальные нарушения при рассмотрении дела… рекомендуется отмена приговора и полная реабилитация. Судья, пожилой мужчина с седыми усами, слушал, кивал, делал пометки.

— Подсудимый, вам есть что сказать?

Андрей встал.

— Ваша честь, я не жалею о том, что сделал. Я спас человеку жизнь и сделал бы это снова. Но я благодарен суду за возможность восстановить справедливость.

Судья снял очки, посмотрел на него долгим взглядом.

— Приговор от такого-то года отменить. Гражданина Ремезова Андрея Сергеевича полностью реабилитировать. Заседание окончено.

Стук молотка. Шелест бумаг. Игорь Викторович жмет руку, Катя плачет, Анечка спит в коляске, не подозревая, что ее жизнь только что изменилась.

Зимой Андрей вернулся в деревню — ненадолго, забрать вещи и попрощаться. Клавдия Петровна плакала, Платоновы жали руку, дед Федор налил самогона за здоровье доктора.

— Ты приезжай, — говорили все. — Не забывай нас.

— Не забуду.

И не забыл. Весной, когда восстановил лицензию и устроился в небольшую клинику на окраине столицы, договорился с руководством о выездах. Раз в месяц — в Медовку и окрестные деревни. Бесплатный прием, консультации, направления.

— Это не совсем законно, — сказал главврач клиники, молодой и прогрессивный.

— Это человечно, — ответил Андрей.

Тот подумал и кивнул:

— Ладно. Делай.

Катя переехала к нему в апреле в съемную квартиру на Бабушкинской — маленькую, но светлую. Анечке исполнился год, она уже ходила, держась за мебель, и говорила «мама» и «дя-дя».

— Почему «дя-дя»? — удивлялась Катя.

— Потому что я дядя Андрей, — объяснял он.

— Это не дядя. Это папа.

Он смотрел на нее, на эту женщину, которую вытащил из тонущей машины меньше года назад, на ее дочь, которую принял в собственные руки на грязном берегу реки, и не находил слов.

— Я люблю тебя, — сказала Катя просто. — Если ты не против.

— Я не против.

Свадьбу сыграли летом, в Медовке. Клавдия Петровна пекла пироги три дня, Платоновы зарезали барана, дед Федор выкатил бочку своего лучшего самогона. Народу набилось со всей округи человек пятьдесят. Те самые пациенты, которых Андрей принимал на веранде, их дети, внуки.

— За доктора! — кричали они, поднимая рюмки. — За доктора и его семью!

Андрей сидел во главе стола в том же костюме, что на суде, только теперь с цветком в петлице. Рядом — Катя в простом белом платье, на коленях — Анечка, которая деловито размазывала по лицу кусок торта. И он думал о том, как странно устроена жизнь. Год назад он вышел из тюрьмы без денег, без дома, без будущего. Триста в кармане и полиэтиленовый пакет с документами. А теперь — семья, работа, смысл.

Все изменилось, потому что однажды он не прошел мимо. Бросился в ледяную воду, вытащил незнакомую женщину, принял ее ребенка. Не думая о последствиях, не рассчитывая на награду. Просто потому, что не умел иначе.

— О чем думаешь? — спросила Катя, наклоняясь к нему.

— О том, что все правильно…