«Кто здесь хозяйка?»: какой документ нотариус показал любовнице вместо ключей

И тут на секунду ей показалось, что губы женщины на портрете дрогнули в ответной смешливой улыбке, и если бы волшебное мгновение продлилось еще пару секунд, кажется, Лена успела бы перехватить взгляд пронзительных и бездонных серо-голубых глаз. Помотав головой, чтобы отогнать наваждение, она снова плюхнулась на диван и, откинувшись на спинку, весело расхохоталась.

Лена родилась, как и большинство людей, в нормальной и самой типичной семье, состоящей из мамы и папы. Правда, у большинства детей, как правило, есть еще бабушки и дедушки, тети и дяди, братья и сестры, а у Ленки были только родители. Но и они были у нее совсем недолго. Отец растворился в пространстве, когда девочке было года три, и от него остались на память лишь огромные резиновые сапоги, в один из которых маленькая Ленка помещалась целиком и пряталась от мамы, и запах табака, который долго не выветривался из их крошечной квартирки.

Мама была добрая и красивая, какими бывают все на свете мамы для своих маленьких детей. Правда, к маме часто приходили гости, тоже добрые, хотя и совсем некрасивые. Ленку отправляли в ее угол, в котором стояла кровать и лежали две ее самые большие драгоценности — кукла и плюшевый медведь. Гости долго сидели за столом, часто оставались на ночь, постоянно наливали себе и друг другу что-то в стаканы, громко чокались ими, пели песни, курили, спорили, даже иногда хлопали друг друга по щекам. Мама тоже участвовала в этой игре, даже пару раз упала на пол — наверное, как тогда подумала Лена, притворившись спящей.

В один из вечеров мама упала как-то особенно сильно и громко и больше не встала. А потом в их квартиру пришли незнакомые люди и куда-то забрали всех маминых гостей, а вместе с ними и маму. Сама Ленка оказалась в совсем непонятном месте, где, как ей объяснили, она теперь будет жить. Она попыталась возразить, сказать, что вообще-то ее все устраивало и в ее прошлой жизни, но ее почему-то не послушали. Тогда Ленка решила обойтись без объяснений, слезла с кровати, надела туфли и, зажав подмышкой своего плюшевого медведя, захваченного из дома, направилась к выходу.

Ее перехватили уже на улице у ворот большого огороженного двора.

— Лена, твоей мамы больше нет, понимаешь? — сообщила девочке женщина с умным усталым лицом. — Твоя мама умерла в больнице, девочка. Ты теперь останешься здесь, с нами. Это детский дом. Меня зовут Ирина Васильевна, я воспитатель.

— Я хочу домой, к маме! — серьезно сообщила ей девочка.

— Я понимаю, маленькая, — Ирина Васильевна проглотила ком в горле и твердо продолжила. — Того дома, где ты жила раньше, больше нет, и мамы больше нет. Теперь твой дом здесь.

— А моя мама теперь вы? — карие глаза девочки по-прежнему с какой-то недетской серьезностью смотрели на женщину.

— Нет, — покачала та головой, — я не могу быть твоей мамой, но я постараюсь ее тебе найти.

— Я не хочу другую маму. Я хочу вернуться к своей, — ответила малышка.

— Но я же объяснила тебе, — растерянно произнесла женщина.

— Я хочу к маме, — твердо сообщила девочка.

— Просто невероятно! — рассказывала Ирина вечером коллеге. — До пяти лет прожила в квартире с пьющей матерью, а говорит о ней как о самом лучшем человеке. Ну и как мне ту девчонку теперь пристраивать прикажете?

С необыкновенной для малолетки твердостью Елена заявила всем, что если ей нельзя домой к ее маме, то и ни в какое другое место она жить не пойдет.

— Ну что ж, раз ты так решила, — вздохнула Ирина Васильевна, еще раз поразившись упертости девочки. — Значит, так тому и быть.

— Никогда не привязывайтесь к нашим детям по-настоящему, — без устали поучала Ирина более неопытных коллег. — На всех все равно не хватит ни сердца, ни времени, ни сил. Надорветесь сами и сделаете больно ребенку. Не пытайтесь заменить им родителей, все равно ничего не выйдет.

А спустя пару лет она поняла, что вся ее система координат рушится, как только она видит сосредоточенный взгляд карих глаз, светлые русые волосы, заплетенные в две косички, и курносый нос, гордо и независимо задранный вверх. Ирина по-настоящему привязалась к Лене и тихо, ругая себя за бабью свою дурость, радовалась, что девочку не забирают на удочерение.

И этого действительно не происходило. Людей, охотно приглядывающихся поначалу к симпатичной складной девочке, останавливал именно этот взгляд — серьезный, испытывающий, как будто без преград проникающий в самую душу и строго спрашивающий: «А ты уверен, уважаемый взрослый, что ты вообще-то хороший человек? Тебе действительно нужен ребенок, или ты ищешь игрушку, средство от одиночества, способ самоутвердиться?» Глаза девочки, вряд ли знавшей даже такие слова, тем не менее буравили, просвечивали, как рентген, словно устраивая строгий экзамен. И большинство взрослых не выдерживало этой проверки и трусливо бежало с поля боя, предпочитая поискать среди детдомовских ребятишек кого-нибудь попроще, попонятнее.

Впрочем, иногда она могла приложить потенциальных опекунов и словом. Когда Елена подросла, характер ее нисколько не изменился, хотя она, конечно, перестала таращиться на людей своим знаменитым оценивающим взглядом и стала более сдержанна в суждениях. Все годы, пока она жила в детском доме, воспитатель Ирина Васильевна была рядом.

— Ну, с характером у тебя, Елена, все в порядке, не пропадешь, — заметила она, когда девочке исполнилось пятнадцать. — А вот что с профессией будем делать?