Миллионер отправил избалованную дочь в глухую деревню: кем она вернулась через полгода

Он вытащил её из горящей машины, рискуя собственной жизнью, а в ответ услышал не «Спасибо», а «Сколько тебе заплатить за молчание?». Николай — бывший заключённый с честными глазами и израненной душой. Алина — дочь всесильного олигарха, уверенная, что за деньги можно купить всё, даже совесть.

Их миры не должны были пересечься, но одна зимняя ночь и страшная авария связали их судьбы крепче морского узла. Отец нанимает спасителя тюремщиком для собственной дочери, надеясь сломать её гордость. Но он не знает, что именно этот молчаливый водитель в старой куртке станет единственным, кто не продастся и не предаст.

Как бывшему зеку удалось перевоспитать мажорку, которую боялся даже собственный отец? И почему в роскошном особняке самым чистым человеком оказался тот, кого все считали грязью?

Запах воли оказался совсем не таким, как Николай представлял себе долгими ночами на казенной койке. Он думал, что свобода пахнет свежим ветром, скошенной травой или хотя бы бензином городской суеты. Но вокзал встретил его прогорклым ароматом пережаренного масла в ларьке, где готовили чебуреки, угольной гарью и тяжелым духом немытых тел.

Николай остановился на перроне, сжимая в руке потертую ручку брезентовой сумки. Вокруг него бурлил поток людей. Кто-то спешил на электричку, кто-то встречал родственников с цветами, кто-то просто орал в мобильный телефон, пытаясь перекричать собеседника. Две тысячи седьмой год шумел, переливался дешевым неоном ларьков и сигналил клаксонами такси.

Николай сделал шаг, и толпа инстинктивно обтекла его, словно речная вода обтекает замшелый валун. Он чувствовал на себе взгляды, быстрые, оценочные, колючие. Люди безошибочно считывали в нем чужака. Дело было даже не в дешевой куртке из кожзаменителя, которая топорщилась на широких плечах, и не в короткой стрижке, открывающей раннюю седину на висках. Это читалось в осанке, слишком прямой, напряженной, готовой к удару. И во взгляде, тяжелом, исподлобья, который он так и не научился прятать.

— Такси, командир, недорого, до центра за сотку, — подскочил к нему юркий мужичок в кепке, крутя на пальце связку ключей.

Николай медленно повернул голову. Таксист осёкся, улыбка сползла с его лица, как плохо приклеенные обои. Он что-то пробормотал, отступил назад и тут же переключился на женщину с чемоданом.

«Узнал, — спокойно подумал Николай, — рыбак рыбака».

Он двинулся к выходу в город. Родной город, который он не видел пять долгих лет. Улицы изменились. Вместо привычных серых панелек теперь пестрели рекламные щиты, обещающие кредиты за пять минут и пожизненную ипотеку. По дорогам, разбрызгивая ноябрьскую грязь, неслись иномарки вперемешку с ржавыми отечественными «Жигулями». Из открытого окна тонированной «девятки» на перекрёстке грохотал бас какой-то модной песни, от которой вибрировали стёкла в ларьке Госпечати.

Николай нащупал в кармане смятую бумажку с адресом завода. «Металлист». Там он работал до того, как его жизнь сделала крутой вираж и улетела в кювет. Там был хороший мастер, Пётр Ильич, который обещал: «Выйдешь, Коля, приходи, руки у тебя золотые, токари всегда нужны».

До проходной он решил идти пешком. Нужно было привыкнуть к тому, что под ногами асфальт, а не утоптанная земля плаца, и что никто не орёт «Строиться!» каждые три часа. Ноги гудели с непривычки, морозный воздух ноября щипал щёки, но Николай упрямо шагал вперёд, вдыхая этот странный, тревожный воздух новой жизни.

На проходной завода всё было по-старому. Та же вертушка, та же вахтёрша с вечным вязанием в руках. Только турникеты поставили новые, электронные.

— Кому? — не поднимая глаз от спиц, буркнула женщина.

— В отдел кадров, по поводу трудоустройства.

Она подняла на него выцветшие глаза, поправила очки в роговой оправе и кивнула на дверь справа:

— Паспорт покажи.

В отделе кадров пахло растворимым кофе и бумажной пылью. За столом, заваленным папками, сидела молодая девушка с длинными наращенными ногтями ярко-розового цвета. Она громко стучала по клавиатуре старенького компьютера, словно пыталась пробить клавиши насквозь.

— Здравствуйте.

Голос Николая прозвучал в тишине кабинета слишком громко и хрипло. Он кашлянул.

— Я к вам по поводу работы. Токарем. Шестой разряд.

Девушка перестала печатать, окинула его скучающим взглядом и жестом указала на стул:

— Трудовую книжку, паспорт, военный билет.

Николай выложил документы на стол. Верхним лежал паспорт, а под ним — справка об освобождении. Тот самый волчий билет. Он видел, как изменилось лицо кадровички, когда она взяла эту бумажку. Брезгливая скука сменилась настороженностью. Она аккуратно двумя пальцами отодвинула справку в сторону, словно та была заразна.

— Подождите минуту, — сухо сказала она и подняла трубку телефона. — Тамара Павловна, зайдите, пожалуйста, тут сложный случай.

Через минуту в кабинет вошла полная женщина лет пятидесяти в строгом сером костюме. Начальница. Взгляд у нее был цепкий и профессиональный. Она взяла документы Николая, быстро пролистала трудовую, задержалась на записях пятилетней давности. Потом посмотрела на справку. Потом — в глаза Николаю.

— Статья 111, часть 4, — произнесла она, не спрашивая, а утверждая. — Тяжкие телесные, повлекшие смерть по неосторожности.

— Я свое отбыл, — тихо сказал Николай. Руки его лежали на коленях, ладони вспотели, но он не шевелился. — Полностью. Мастер Петр Ильич знает меня, я работал здесь, у меня руки…

— Руки мы помним, Николай Викторович, — перебила она, возвращая документы. Голос ее стал мягче, но в этой мягкости было больше стали, чем в крике надзирателя. — И Петра Ильича помним, только вот нет его больше. Инфаркт в прошлом году. А завод теперь — акционерное общество, у нас служба безопасности новые правила ввела. С судимостью, тем более по такой статье, мы брать не имеем права. Материальная ответственность, дорогостоящее оборудование, сами понимаете.

— Я токарь, а не кассир, — Николай попытался сохранить спокойствие, хотя внутри уже поднималась темная глухая волна отчаяния. — Я металл точу, а не деньги считаю.

— Не положено, — отрезала она, уже теряя интерес. — Попробуйте на стройку или грузчиком на рынок, там документы не спрашивают. Всего доброго.

Николай встал. Стул скрипнул, словно вскрикнул от боли. Он медленно собрал документы, сунул их во внутренний карман куртки, поближе к сердцу, которое стучало ровно и гулко, как молот.

— Всего доброго, — эхом отозвался он и вышел.

На улице начал накрапывать мелкий противный дождь со снегом. Николай поднял воротник. Первый удар он принял: ожидаемо, больно, но не смертельно. Он знал, что так будет. Но надежда — тварь живучая, умирает долго и мучительно, царапая внутренности.

Он бесцельно брел по улицам, не зная, куда податься. Домой идти не хотелось. «Дом» — это громко сказано. Комната в коммуналке, которая досталась ему от матери, умершей за два года до его освобождения. Соседи писали, что похоронили её скромно, на деньги от продажи её же швейной машинки. Николай не был на похоронах. Начальник колонии не подписал разрешения на выезд. «Режим есть режим», — сказал он тогда, не глядя в глаза.

Ноги сами привели его в старый район, где кирпичные хрущевки стояли вперемешку с деревянными бараками, доживающими свой век. Здесь время словно застыло в девяностых. Те же разбитые дороги, те же бабушки на лавках, укрытые полиэтиленом от дождя, те же алкаши у магазина.

В подвале углового дома горел тёплый жёлтый свет. Вывеска над входом гласила: «Ремонт часов, изготовление ключей». Буквы были выведены от руки краской по фанере. Николай толкнул тяжёлую железную дверь. Звякнул колокольчик. Старый, медный, с густым низким звуком. В нос ударил родной уютный запах. Смесь машинного масла, канифоли, крепкого табака и старой бумаги.

За высоким столом, уставленным сотнями мелких коробочек, сидел сгорбленный старичок. На лбу у него была сдвинута специальная лупа, в руках дрожали пинцет и крошечная шестерёнка.

— Закрыто, — проскрипел старик, не оборачиваясь. — Обед у меня. И совести у вас нет в такую погоду людей тревожить.

— А для старых друзей, дядя Паша? — тихо спросил Николай.

Пинцет звякнул о стекло стола. Старик замер. Медленно, очень медленно он стянул лупу с глаза, повернулся на крутящемся табурете и прищурился. В полумраке подвала его лицо напоминало печёное яблоко. Всё в глубоких морщинах, но с живыми ясными глазами.

— Колька? — неуверенно спросил он. — Ты, что ли?