Миллионер отправил избалованную дочь в глухую деревню: кем она вернулась через полгода

— рыдала она. — Почему ты не берёшь деньги? Почему не бьёшь? Почему?

— Потому что я знаю, что такое больно, — ответил он.

Она плакала долго. Минут двадцать. Николай молчал, глядя в темноту леса. Он дал ей выплакать этот яд. Когда всхлипывания затихли, она спросила, глядя в пол:

— Ты знаешь про Лену?

— Про кого?

— Про Лену, мою подругу.

Николай покачал головой.

— Папа всё стёр, — горько усмехнулась она, вытирая нос рукавом его куртки. — Даже из памяти людей хотел бы стереть. Год назад… Мы ехали с дачи. Я была за рулём. Трезвая, правда, трезвая. Просто мы дурачились. Музыка, скорость. Был дождь. Я не заметила поворот. Мы улетели в кювет. Почти как недавно было. Только машина была проще. И загорелась не сразу.

Она замолчала, кусая губы.

— Я выбралась. А Лену зажало. Я тянула её, тянула. Она кричала: «Алина, больно!» А я не могла. Сил не хватило. И потом — огонь. — Она посмотрела на свои руки. Тонкие, ухоженные руки с кольцами. — Я стояла и смотрела, как она горит. И ничего не сделала. Приехала папина охрана раньше скорой. Меня увезли. А потом… Потом папа всё решил. Экспертиза показала, что за рулём была Лена. Свидетелей купили. Уголовное дело закрыли в связи со смертью виновника. Лену похоронили, а я… Я осталась живой. И невиновной. По документам.

Её трясло.

— Я убийца, Коля. Я слышу её крик каждую ночь. Поэтому я пью. Когда пьяная, не слышно. А папа… Он говорит: «Забудь. Живи дальше. Ты ни при чём». Как забыть? Я же знаю правду.

Вот оно. Корень зла. Не избалованность. Не дурной характер. А чудовищная, невыносимая вина, запертая внутри золотой клетки. Ей не дали понести наказание. Ей не дали искупить вину. Отец отмазал её от закона, но не от совести.

— Я не могу так больше, — прошептала она. — Я хочу, чтобы меня наказали. Хочу в тюрьму. Хочу, чтобы было справедливо. А этот мир… Он гнилой. Папа всё купил. Даже Бога, наверное, купил.

Николай вздохнул. Тяжело. Со свистом. Он потянулся к бардачку, достал пачку сигарет.

— Будешь? — предложил он, нарушая своё же правило.

Алина кивнула. Он прикурил ей и себе. Дымок поплыл по салону, смешиваясь с морозным воздухом.

— Я убил человека, — сказал Николай, глядя на огонёк сигареты.

Алина резко повернула голову.

— Ты говорил «драка»?

— Драка, — кивнул он. — Пять лет назад. Я с девушкой шёл, с невестой. Пристали трое, пьяные, наглые. Один — майор милиции, сынок какого-то генерала. Начал её хватать. Я вступился. Ударил. Один раз. В челюсть. Он упал, ударился виском о бордюр. И всё. Насмерть.

Он затянулся, выпустил дым в приоткрытое окно.

— Суд был быстрый. Мне дали восемь. Отсидел пять по УДО. Невеста моя… Ты её видела, может. Наталья. Она замуж вышла за чиновника. Не дождалась.

— И ты… ты не жалеешь? — тихо спросила Алина.

— О чём? Что ударил? Нет. Я защищал своё. Жалею, что не рассчитал силу. Жалею, что человек умер. Какой бы он ни был гад, у него была мать, которая плакала на суде. Я эти слёзы до сих пор помню.

Он повернулся к ней. И их глаза встретились. Два человека со скалеченными судьбами, сидящие в дорогой машине посреди зимнего леса.

— Тюрьма, Алина, — это не стены с колючкой. Тюрьма — это когда ты сам себя простить не можешь. Твой отец думал, что спасает тебя, а на самом деле запер в одиночке с твоей совестью. Это самая страшная камера.

— И что мне делать? — спросила она. В её глазах впервые за всё время появилась надежда. Она спрашивала не капризно, а как ученик у учителя.

— Жить, — твердо сказал Николай. — Не сжигать себя водкой и гулянками — это трусость. Это лёгкий путь. Лену ты не вернёшь. Но ты можешь прожить жизнь так, чтобы ей там не было стыдно за тебя. Делать добро. Помогать тем, кому хуже. Искупление — это не тюрьма. Это дела.

— Я не умею, — всхлипнула она. — Я умею только тратить деньги.

— Научишься. — Он затушил сигарету. — Руки есть, голова на месте. Начнём с малого. Завтра суббота, поедем не по бутикам.

— А куда?

— Увидишь.

Он завёл мотор. Ленд-крузер мягко тронулся с места, разворачиваясь к городу. Алина сидела тихо, кутаясь в его куртку. Она больше не казалась ему врагом, и он перестал быть для неё цербером. Между ними протянулась тонкая, невидимая нить. Нить общего горя, которое, как известно, сближает крепче любой радости.

— Коля? — позвала она, когда они уже подъезжали к посёлку.

— Что?