Миллионер отправил избалованную дочь в глухую деревню: кем она вернулась через полгода

— Ну не из воды же.

Олигарх полез во внутренний карман, достал пухлую пачку валюты, не считая, протянул Николаю.

— За молчание. И за… то, что вытащил.

Николай посмотрел на деньги. Второй раз за неделю ему совали плату за совесть.

— Не возьму, — сказал он.

— Мало? — удивился Сенчин.

— Грязно, — ответил Николай. — Я её не за деньги спасал, а чтобы грех на душу не брать. А молчать я и так буду. Мне чужие секреты без надобности. Своих хватает.

Сенчин медленно опустил руку. В его глазах впервые промелькнул интерес. Он привык, что всё продаётся, а то, что не продаётся, уничтожается. Этот сторож в драной куртке не вписывался в его картину мира.

— Как звать? — спросил он уже другим тоном.

— Николай.

— Фамилия?

— Алмазов.

— Сидел?

— Есть такое.

Сенчин хмыкнул. Спрятал деньги обратно в карман.

— Алмазов. Камень твёрдый. Ладно, Николай Алмазов. Я должником быть не люблю. Если ты такой гордый, что деньги не берёшь, возьмёшь работой. Мне нужен человек, который не продаётся. Завтра в десять утра будь в моём офисе. Адрес тут. — Он протянул ему визитку.

— Я здесь работаю, — возразил Николай.

— Здесь ты пустоту охраняешь за копейки, — отрезал Сенчин, поворачиваясь к машине. — А там будешь человеком. Не придёшь — найду и сгною. Это не угроза, это прогноз погоды.

Он сел в джип. Хлопнула тяжёлая бронированная дверь. Кортеж развернулся и умчался в ночь, оставив после себя запах дорогого бензина и ощущение надвигающейся беды. Николай остался один. Снег всё падал и падал, засыпая следы шин, чёрное пятно пожарища и осколки красного стекла, похожие на капли застывшей крови. Туз вышел из будки, сел рядом и прижался тёплым боком к ноге хозяина.

— Вот и влипли мы с тобой, Туз, — вздохнул Николай, гладя пса по голове. — По самое не балуй.

Утро выдалось серым, как тюремная роба. Николай стоял перед зеркалом в ванной, скребя бритвой по щеке. Из зеркала на него смотрел человек, который очень хотел бы просто лечь на диван, обнять пса и забыть вчерашнюю ночь как дурной сон. Но в кармане куртки лежала бумажка с адресом: «Бизнес-центр «Монолит», 12 этаж». И фраза Сенчина про угрозы звенела в ушах навязчивым комариным писком. Борис Игнатьевич слов на ветер не бросал. В этом городе он был не просто бизнесменом, он был гравитацией, притягивал деньги и раздавливал тех, кто мешал движению.

— Ну что, Туз? — Николай вытер лицо вафельным полотенцем. — Пора на ковер к барину. Ты за старшего. Двери никому не открывай, даже если колбасу в глазок показывать будут.

Пес, грызущий резиновую тапку, согласно вильнул хвостом.

Офис компании «Сенчин-строй» напоминал храм новой религии — религии денег. Здание из синего стекла и бетона возвышалось над историческим центром города, бесцеремонно расталкивая плечами старинные купеческие особняки. На входе стояли не вахтеры, а шкафы в черных костюмах с наушниками-спиральками в ушах. Они просканировали Николая взглядами металлоискателей, задержались на его потертых ботинках и дешевой куртке.

— Кому? — лениво спросил один, преграждая путь рукой-шлагбаумом.

— К Сенчину. На десять назначено.

Охранник переглянулся с напарником, криво усмехнулся:

— К Борису Игнатьевичу? А он в курсе? Ты курьером, что ли? Оставь пакет здесь.

— Я не курьер. Доложите, Алмазов пришел.

Охранник нехотя нажал кнопку на рации, что-то буркнул. Потом лицо его вытянулось, маска превосходства сползла, обнажая растерянность.

— Проходи. Двенадцатый этаж. Лифт справа.

В лифте пахло лимоном и дорогой кожей. Стенки были зеркальными. Николай видел свое отражение со всех сторон. Чужеродный элемент в этом стерильном мире успеха. Он поправил воротник свитера, чувствуя себя самозванцем, пробравшимся на королевский бал.

Секретарша в приемной была похожа на фарфоровую статуэтку. Идеальная укладка, белая блузка. Ни одной живой эмоции на лице.

— Борис Игнатьевич ждет, — пропела она, нажимая кнопку селектора. — Проходите.

Кабинет Сенчина был размером с половину тюремного барака. Огромные окна от пола до потолка открывали вид на заснеженный город, который отсюда казался игрушечным макетом. Посреди комнаты стоял массивный стол из темного дуба, за которым, как медведь в берлоге, сидел хозяин. Сенчин выглядел хуже, чем ночью. Под глазами залегли темные мешки, кожа имела землистый оттенок. Он курил, нервно стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. На столе перед ним лежала тонкая папка.

— Пришел все-таки, — без приветствия сказал он, вдавливая окурок в стекло. — Садись.

Николай сел в глубокое кожаное кресло для посетителей. Оно было слишком мягким, засасывающим. Ему захотелось вскочить.

— Я навел справки, Алмазов, — Сенчин положил ладонь на папку. — Николай Викторович, 30 лет, мастер спорта по боксу, служил в десанте, работал токарем, 5 лет за тяжкие телесные. Характеристика из колонии: склонен к замкнутости, в конфликты не вступает, пользуется авторитетом, режим не нарушает. — Он поднял тяжелый взгляд на Николая. — Правильный мужик, значит. По понятиям живешь.

— По совести живу, — поправил Николай. — Понятия в 90-х остались.

— Совесть, — Сенчин хмыкнул, словно попробовал слово на вкус и нашел его кислым. — Дорогое удовольствие. Я вот совесть в ломбард сдал в 93-м, когда первый ларек открывал. Иначе бы не выжил. Но сейчас не обо мне.

Он встал, подошел к окну. Его широкая спина в дорогом пиджаке закрыла половину города.

— Ты мою дочь вчера успел разглядеть. Какое впечатление?

— Избалованная, — честно сказал Николай. — Напуганная и несчастная.

Сенчин резко обернулся.

— Несчастная?