Неожиданное открытие: миллионер услышал правду от уборщицы

Нежное лицо, отмеченное морщинками беспокойства, огрубевшие от работы руки. Она работала в особняке три года, ещё до появления Изабеллы. Леонид смутно её помнил: всегда сдержанная, всегда эффективная, он никогда по-настоящему не обращал на неё внимания. Теперь, неподвижный в этой постели, он видел всё: каждый жест, каждую деталь.

Светлана осторожно поправляла подушки, расправляла простыню, проводила влажной тканью по его лицу с бесконечной нежностью. Это было не просто работой, это была искренняя забота.

— Вы хороший человек, — шептала она, раскладывая лекарства. — Всегда были добры ко мне, всегда платили вовремя, никогда не кричали, всегда относились к нам с уважением. Немногие работодатели так делают.

Леонид почувствовал, как что-то сжалось в груди. Благодарность, признание, стыд за то, что никогда не ценил этого раньше. Но что действительно тронуло его сердце, так это отношение Светланы к Матвею и Лизе. Дети начали искать её. Изабелла полностью их игнорировала, запершись в кабинете или уходя на встречи, которые, как теперь знал Леонид, были свиданиями с Фёдором. Малыши оставались одни, испуганные, не понимая, почему папа не просыпается.

Светлана их принимала.

— Тётя Света, папа поправится? — спросил Матвей однажды днём, зайдя в комнату за ней.

— Конечно, родной, твой папа сильный, ему просто нужно время.

— Можно мне остаться здесь с ним?

— Можно. Идите, садитесь рядом с тётей.

Светлана усадила Матвея и Лизу на кресло рядом с кроватью. Дети смотрели на отца широко раскрытыми, испуганными глазами.

— Поговорите с ним, — поощрила Светлана. — Даже когда он спит, он вас слышит. Ваша любовь помогает.

— Привет, папа, — начал Матвей робко. — Я получил хорошую оценку по математике. Учительница сказала, что ты бы гордился.

— Я нарисовала тебя, папа, — Лиза показала мятый листок с человечком из палочек. — Смотри, это ты улыбаешься.

Леониду хотелось обнять их. Хотелось кричать, что он здесь, что слышит всё, что любит их больше собственной жизни. Но он оставался неподвижным. Слёзы жгли под закрытыми веками.

Светлана вытерла слезу со своего лица, наблюдая за детьми.

— Дадим папе отдохнуть, — сказала она ласково. — Как насчёт того, чтобы тётя приготовила ту пасту, которую вы любите? С сыром?

— Именно её!

Дети вышли в приподнятом настроении. Светлана задержалась ещё на мгновение, взяла руку Леонида и слегка сжала.

— Я позабочусь о них, Леонид Петрович. Можете не волноваться. Пока вы нуждаетесь, я позабочусь.

Она вышла, осторожно закрыв дверь. Леонид медленно открыл глаза, позволив себе эту секунду уязвимости. Слеза скатилась по его лицу. Светлана была ангелом, о котором он не знал, а его дети любили её так, как никогда не полюбили бы Изабеллу. Правда становилась всё яснее, но главный шок был ещё впереди.

Рутина продолжалась. Леонид притворялся, наблюдал, впитывал каждую деталь этого фарса, которым стала его жизнь. Изабелла уходила всё раньше и возвращалась всё позже. Другие духи, смех по телефону, абсолютная наглость. Светлана, напротив, приходила до семи и уходила только после того, как дети засыпали. Готовила, убирала, играла, утешала. Она была матерью, не будучи матерью. Она была присутствием, когда все покинули корабль.

В тот четверг Леонид услышал, как Светлана поднимается по лестнице раньше обычного. Шесть тридцать утра, торопливые шаги, не такие, как обычно. Она вошла в комнату, запыхавшаяся, словно бежала.

— Простите, Леонид Петрович, — прошептала она, даже зная, что он якобы не слышит. — Мне нужно было прийти пораньше сегодня, должна решить одно важное дело.

Она начала быстро убирать комнату, нервничая. Руки дрожали, когда складывала одеяло. Уронила флакон с лекарством. Тихо выругалась, чего Леонид никогда от неё не слышал.

— Простите, — она повторила, поднимая флакон с пола. — Я сегодня не в себе.

Светлана села в кресло рядом с кроватью, закрыла лицо руками. Её плечи тряслись. Она плакала. Это был не сдержанный плач, а глубокие рыдания человека, несущего невозможную ношу. Её мобильный зазвонил. Она быстро вытерла лицо, глубоко вдохнула и ответила.

— Алло? Да, это она.

Леонид узнал формальный тон с другой стороны. Мужской профессиональный голос.

— Доктор Менделеева?

— Да, слушаю, — голос Светланы дрожал.

Пауза. Леонид видел, как её лицо меняется.

— Три месяца? — голос вырвался сдавленно. — Всего три месяца?

Тишина. Светлана встала, подошла к окну, рука на губах пыталась сдержать отчаяние.

— Но… Но есть лечение, правда? Можно её спасти? — слёзы текли свободно. — Двести восемьдесят тысяч?

Светлана чуть не закричала. Потом понизила голос, вспомнив, где находится.

— Доктор, у меня нет таких денег. Я уборщица. Я зарабатываю двадцать пять тысяч в месяц. Как я могу? — она опустилась на колени на пол, крепко сжимая телефон. — Моей дочери семь лет. Семь лет, доктор! Она не может… Она не может умереть.

Отчаяние было осязаемым.

— Нет ли способа подешевле, по ОМС, что-нибудь? — Врач с другой стороны говорила. Светлана качала головой, отрицая реальность. — Очередь по ОМС — два года ожидания? А у неё три месяца…

Леонид чувствовал каждое слово, как удар в живот. Лая — дочь Светланы. Он смутно помнил девочку. Однажды она пришла за матерью, когда у Светланы сломалась машина. Широкая улыбка, сияющие глаза, потёртая, но чистая школьная форма. Рак. Три месяца жизни, двести восемьдесят тысяч на лечение.

— Спасибо, доктор. Я… я что-нибудь придумаю.

Светлана отключилась. Она осталась на коленях на полу, обняв себя, раскачиваясь вперёд-назад. Затем подползла к кровати Леонида, отчаянно схватила его руку.

— Леонид Петрович… — всхлипнула она. — Если бы вы могли меня слышать, если бы вы были в сознании, я знаю, что вы бы помогли. Вы всегда были добры ко мне, всегда были справедливы. — Она крепко сжала его руку. — Но я не могу просить. Было бы несправедливо просить. Вы и так страдаете.

Светлана встала, вытерла лицо тыльной стороной ладони, глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки.

— Простите, что так расклеилась. Я…