Незавершенное дело: почему покойный отец попросил дочь вернуться на кладбище
Записку она нашла не сразу. Сначала был запах, тот самый, отцовский, который Лариса не смогла бы описать словами, но узнала бы из тысячи других. Старая кожа куртки, табак, которого он не курил уже лет десять, но который каким-то образом навсегда остался в складках ткани, и что-то еще, совсем неуловимое, из детства, из той жизни, когда она была маленькой, залезала к нему на колени, и он читал ей вслух, водя пальцем по строчкам.
Она взяла куртку обеими руками, прижала к лицу, и вот тогда из внутреннего кармана беззвучно выскользнул сложенный листок, перетянутый тонкой красной ниткой, и упал на пол у ее ног. Она не сразу нагнулась. Стояла, держа куртку, и смотрела на листок так, словно он мог оказаться чем угодно — старым чеком, забытым адресом, клочком газеты. Потом все-таки подняла, развернула.
Почерк отца — угловатый, с характерным наклоном влево, такой узнаваемый, что у нее перехватило дыхание еще до того, как она прочитала слова. А потом она прочитала. И несколько секунд просто стояла посреди его комнаты, держа листок двумя руками, как будто боялась, что он снова улетит.
«Лорка. Если ты читаешь это, значит, все прошло по плану. Не пугайся. Приходи завтра к моей могиле ровно в шестнадцать часов. Одна. Никому не говори, особенно Дмитрию. Я объясню все. Доверяй только себе. Папа».
На обороте дата. За день до его смерти. Лариса опустилась прямо на пол. Не потому, что ноги не держали, просто в этом положении казалось, что мир чуть меньше кренится.
Она сидела посреди отцовской комнаты на истертом ковре, который помнила с детства, держала листок и не понимала ровным счетом ничего. Три дня назад над его гробом читали молитву. Днепр в тот день был таким, каким он умеет быть в самом начале осени: некрасивым, а именно днепровским — серым, низким, с мелким дождем, который не идет по-настоящему, а как будто висит в воздухе, оседая на плечах, на волосах, на ресницах.
Запах мокрой земли смешивался с запахом цветов. Хризантем. Много хризантем, белых и желтых, которые принесли люди, которых Лариса видела впервые в жизни.
Отец был человеком немногословным, и она не знала, что у него было столько знакомых. Она стояла у гроба и думала странную вещь: что это происходит не с ней, что она смотрит на все откуда-то сверху и сбоку, как в кино, где героиня стоит у гроба, и на ее плечо положена чужая рука — рука Дмитрия. Она это знала, не чувствуя, видела краем глаза его рукав, темный пиджак, манжету белой рубашки.
Он держал ее под локоть с той особой бережностью, которую умел демонстрировать на людях: не крепко, не грубо, а именно так, как держат то, что принадлежит тебе и что ты хочешь показать окружающим. Поддержка, участие. Образцовый муж рядом с убитой горем женой.
Почему-то именно это — его рука на ее локте — было единственным, что она ощущала по-настоящему. Ни горе, ни холод, ни дождь. Только это давление, легкое, почти незаметное, но которое она не могла сбросить, не сделав видимого движения.
Батюшка говорил что-то о жизни вечной. Лариса не слушала слов, только звук, низкий и монотонный, который плыл в сыром воздухе вместе с дымом кадила. Она смотрела на отца.
На его лицо в гробу — спокойное, чужое, не его. Живой отец никогда не выглядел так спокойно. Он был человеком, который думал всегда.
Это читалось в легких морщинах между бровей, в том, как он иногда останавливался посреди разговора и смотрел мимо собеседника, в какую-то свою точку.
— Папа, ты меня слышишь? — спрашивала она.
— Слышу, Лорка, думаю, — отвечал он.
Лорка. Так называл ее только он. Мама звала Ларочкой.
Мамы не было уже шесть лет. Умерла от инсульта, быстро, без предупреждения, утром одного обычного октябрьского дня. После этого отец несколько месяцев почти не разговаривал.
Лариса приезжала к нему, готовила, сидела рядом, пыталась втянуть в беседу. Он отвечал коротко, смотрел в окно, и она видела, как он уходит куда-то, откуда нескоро вернется. Вернулся.
Только другим: более тревожным, иногда говорившим странные вещи, которые она не понимала. Сейчас, стоя у гроба, она вспоминала один такой разговор. Случайный, полтора года назад.
Она зашла к нему в воскресенье и застала за старыми фотографиями. Он сидел за кухонным столом, перебирал снимки, и когда она вошла, не убрал их. Поднял голову и посмотрел на нее так, что она остановилась в дверях.
— Ты на маму похожа, — сказал он, — особенно вот здесь.
— Папа, что ты делаешь?
