Незавершенное дело: почему покойный отец попросил дочь вернуться на кладбище

Голос Валентины был ровным. Профессионально ровным.

— Ларисочка, ну зачем? Это явно рабочие документы. У папы же были проекты, инженерные расчеты. Какой-нибудь подрядчик попросил зашифровать. Сейчас так делают. Незачем беспокоить людей из-за рабочего архива.

— Наверное.

Лариса сделала паузу.

— Но знакомый сказал еще одну вещь. Он сказал, что в метаданных есть фрагмент названия, что-то вроде «Карасев» и дата — пятилетней давности.

На этот раз пауза была чуть длиннее.

Что-то в лице Валентины Сергеевны изменилось. Неявно, не так, чтобы увидел посторонний, но Лариса смотрела именно в это лицо четыре года. Она видела.

— Карасев — это наша фамилия, — произнесла Валентина, и в ее голосе появился легкий, очень легкий металл. — Мало ли что могло быть у папы с этой фамилией. Деловые контакты, переписка.

— Да, наверное.

Лариса поставила чашку.

— Просто мне показалось странным. Вы же знаете, папа работал в той же сфере, что Аркадий Семенович. Они могли пересекаться.

Валентина поставила свою чашку, встала, подошла к окну.

Точно так же, как это делают люди, которым нужна секунда, чтобы подумать, не показывая лица. Лариса смотрела на ее спину, на прямые плечи, на руки, которые одна за другой сложились перед собой.

— Ларисочка, — сказала Валентина, стоя спиной.

Голос стал другим. Тише, как будто они теперь говорили о чем-то личном.

— Ты очень устала. Ты потеряла отца, ты разбираешь его вещи, ты ищешь смыслы там, где их нет. Это понятно. Но поверь мне, не нужно никуда идти с этой флешкой.

Небольшая пауза.

— Есть вещи, которые лучше не трогать, понимаешь?

— Не совсем, — сказала Лариса тихо. — Что именно не нужно трогать?

Валентина обернулась, посмотрела на нее.

И Лариса увидела в этом взгляде то, что видела только однажды раньше. Не мягкость, не участие, а что-то за ними, под ними. Что-то холодное и окончательное.

— Прошлое, — сказала Валентина. — Прошлое не нужно трогать. Твой папа это понимал. Он жил тихо и правильно делал.

Пауза.

— Твоя мама, к сожалению, не всегда понимала, где границы. Это было ее проблемой.

Тишина. Лариса смотрела на Валентину Сергеевну Карасеву.

На ее прямую спину, на холеные руки, на совершенно спокойное лицо женщины, которая только что сказала то, что сказала. Сказала почти небрежно, как человек, который давно перестал думать о последствиях, потому что последствий не было никогда.

— Понятно, — сказала Лариса.

И больше ничего не сказала. Она вышла из подъезда и зашла за угол дома, остановилась у стены, вытащила телефон, набрала номер Сазонова — не его личный, а тот, который он ей дал.

— Я выхожу, — сказала она, когда он ответил.

— Мы слышали, — ответил он. — Хорошая работа. Приезжайте на Монетную.

Она убрала телефон, выпрямилась. Осень была в самом разгаре, деревья вдоль улицы стояли в желто-рыжем убранстве, ветер гнал листья по тротуару, и над крышами домов висело то серое небо, которое в Днепре бывает только в октябре: не мрачное, а как будто задумчивое. Мама любила такое небо.

Лариса шла к метро, и ноги несли ее ровно, и спина была прямая. Сазонов прослушал запись трижды. Потом откинулся на спинку стула и сказал:

— «Твоя мама, к сожалению, не всегда понимала, где граница. Это было ее проблемой».

Он повторил это вслух, как будто проверяя вес слов.

— В сочетании с контекстом разговора, с флешкой, с финансовыми документами этого достаточно. Не для приговора самого по себе, но для возбуждения дела и санкций на обыски — достаточно.

— Когда? — спросил отец.

— Мне нужно два дня на оформление.

Сазонов посмотрел на Ларису.

— Два дня вам нужно вести себя так же, как вели все это время. Ничего не менять.

— Хорошо, — сказала она.

Два дня она прожила в привычной маске.

Утро, завтрак, работа, ужин. Дмитрий ничего не замечал, или делал вид. Она уже не различала в нем притворство и искренность.

Не потому, что перестала смотреть, а потому, что поняла: у него не было искренности, которую можно было бы отличить от притворства. Он был весь, один сплошной просчитанный жест. Вечером второго дня Дмитрий пришел домой раньше обычного.

Она стояла в прихожей с телефоном в руке, разговаривала с отцом. С тем самым кнопочным телефоном, который хранила в подкладке куртки. Обычно она делала это только тогда, когда была дома одна, и в этот раз рассчитывала на час, не меньше.

Но Дмитрий открыл дверь раньше. Она услышала ключ в замке за секунду до того, как та открылась. Не успела.

Он вошел. Увидел ее. Увидел телефон в ее руке.

Маленький, кнопочный, которого он никогда не видел раньше. Остановился. В прихожей повисла секунда тишины.

Она держала трубку у уха. В ней — голос отца:

«Лорка, ты там?»