Незавершенное дело: почему покойный отец попросил дочь вернуться на кладбище
Дмитрий сделал шаг вперед.
Она не успела отступить, прихожая была узкой. Он протянул руку и взял телефон. Не вырвал, просто взял, как берут вещь, которая принадлежит им по праву.
Поднес к уху, слушал секунду. Потом опустил. Посмотрел на нее.
Лариса смотрела на его лицо. Она видела это лицо четыре года. Видела его по утрам, за завтраком, за рулем, в театре, в ресторанах, во всех положениях, в которые ставит людей совместная жизнь.
Она думала, что знает его. Теперь видела то, что он прятал под этим знакомым лицом все время. Маска слетела.
Не постепенно — сразу, как снимают ее в театре.
«Значит, старик жив?» — сказал он. Тихо.
Очень тихо. Тем голосом, которым не кричат, потому что крик — это выражение чувств. А здесь чувств не было.
Только расчет.
«Значит, ты знала?»
«Все это время. Знала».
Он шагнул к ней. Она шагнула назад. Уперлась в стену прихожей.
Он не кричал, не размахивал руками, просто занял пространство между ней и дверью. Спокойно. Как человек, который привык, что пространство принадлежит ему.
«Дмитрий, где флешка?» — сказал он. Не спросил. Констатировал необходимость.
«Какая флешка?»
«Та, которую ты не отдала мне сразу».
Он смотрел на нее без злости. Это было страшнее злости.
«Я думал, ты не знаешь. Теперь вижу. Знаешь. Все знаешь».
Пауза.
«Ты умнее, чем я думал. Это была ошибка с моей стороны».
Лариса чувствовала спиной холод стены. Чувствовала, как у нее бьется сердце.
Ровно, быстро, но ровно. Не паника. Что-то другое.
«Отойди», — сказала она.
«Нет».
Он произнес это мягко, почти вежливо.
«Сначала скажи мне, где старик. И где флешка. Потом я подумаю, что делать дальше».
Ее правая рука, пока он говорил, нашла телефон в кармане — собственный, не кнопочный. Нашла и, не вынимая, нажала кнопку, которую она несколько дней назад поставила на быстрый вызов. Условный сигнал Сазонову.
«Я не знаю, где флешка», — сказала она ровно, глядя ему в глаза. — «И отец не говорил мне, где он».
«Лариса».
Он произнес ее имя первый раз за весь разговор. И в этом произношении было что-то совсем откровенное. Не угроза.
Просто конец терпения.
«Ты понимаешь, что я не могу просто уйти?»
«Понимаю», — сказала она. — «Жди».
Он не успел ответить. Дверь вынесли профессионально. Не с разбега и грохотом, как в кино, а быстро и точно.
Один удар в замок специальным инструментом, и дверь открылась внутрь. Три человека в штатском вошли в прихожую. Сазонов за ними.
И следом — Виктор Громов. Дмитрий стоял посреди прихожей и смотрел на открытую дверь. Потом перевел взгляд на вошедших.
Потом на Виктора, который стоял в дверном проеме. Живой. В простой куртке, со щетиной, похудевший.
Не тот человек, которого Дмитрий видел на семейных обедах. И одновременно — тот. Совершенно точно тот.
Виктор Громов смотрел на зятя. Без ненависти. Без торжества.
С тем выражением, которое бывает у человека, который давно все решил и теперь просто смотрит на результат своего решения. Усталый, окончательный взгляд.
— Здравствуй, Дима, — сказал он.
Дмитрий Карасев не ответил. Лариса смотрела на него, на его лицо, на то, как оно меняется — не сразу, по слоям. Сначала непроницаемость, которую он умел держать лучше всего.
Потом под ней — что-то, что начало трещать. Потом еще глубже — то, что, наверное, и было им настоящим. Не злодей из кино, не холодный профессионал, а обычный человек, который слишком долго делал неправильные вещи и думал, что это сойдет с рук.
Плечи опустились. Совсем немного. Но Лариса увидела.
Один из людей Сазонова подошел к Дмитрию. Зачитал формальное уведомление о задержании. Ровным голосом, как читают что-то, что нужно произнести вслух по закону.
Дмитрий не сопротивлялся. Позволил надеть наручники. Смотрел в пол.
Лариса отошла к стене — не чтобы спрятаться, просто чтобы не мешать. Она смотрела, как уводят человека, с которым прожила четыре года, который знал, как она пьет кофе, который слышал, как она плачет по ночам на третий год после маминой смерти, думая, что он спит, который знал — и продолжал лежать рядом. Отец подошел к ней и встал рядом, плечо к плечу.
— Все хорошо?
