Незваные гости пришли требовать чужое. Их уверенность испарилась, когда хозяин молча запер за ними дверь

Я отсидел восемь лет за правду. Думал, вернусь домой и наконец заживу тихо. Но выяснилось, что мою деревню прибрала к рукам банда отморозков.

Их главарь явился ко мне первым же делом и бросил: плати, иначе мы спалим твой дом. Он рассчитывал, что я дрогну. Он просто не знал, через что мне довелось пройти за колючкой — такое ему и в самых страшных снах не привидится.

Пыльный автобус, жалобно скрипнув подвеской, лениво потянулся дальше по раздолбанной грунтовке, оставив позади одинокого человека с вещмешком. Михаил подтянул лямку старого армейского мешка и глубоко вдохнул. Воздух здесь был совсем другой: не тюремный, затхлый и кислый, а плотный, с горьковатой полынью, горячей дорогой и влажным дыханием далёкой реки.

Тридцать пять лет. Восемь из них — будто вырезали ножом, вычеркнули из жизни чужим решением. Михаил опустил взгляд на свои руки и задержал дыхание.

Ладони широкие, костяшки когда-то сбитые, давно затянувшиеся, но память о том дне не стиралась. Тогда, в городском парке, он не прошёл мимо и заступился за девчонку. Сын влиятельного человека потом долго лечился, а Михаил уехал на тяжёлую работу, где человек быстро учится молчать и выживать.

Он направился к деревне, шагая ровно и без суеты. Под ботинками сухо хрустела земля, по обе стороны тянулись поля. Только это уже были не ухоженные поля — одичавшие, заброшенные, с перекати-полем и выгоревшим бурьяном.

Раньше здесь колосилась рожь, ревела техника, а теперь ветер гонял сухие стебли, будто выметая последние следы жизни. Березовка встретила Михаила тишиной — не спокойной, домашней, а настороженной, словно деревня боялась лишний раз выдохнуть. В такой тишине даже собственные шаги звучат как чужие.

Заборы покосились, в окнах у многих домов крест-накрест торчали доски. Дом матери стоял на окраине, у самой кромки леса. Калитка пискнула так жалобно, будто узнала его и одновременно испугалась.

Двор зарос крапивой почти по пояс, местами — и выше. На крыльце сидела маленькая сгорбленная старушка и перебирала гречку в эмалированной миске. Пальцы у неё дрожали, но движение было привычным, как молитва.

— Мама… — негромко позвал Михаил.

Она вздрогнула, миска выскользнула из рук, крупа рассыпалась по старым доскам. Мгновение она смотрела на него мутноватыми глазами, не веря, будто боялась ошибиться. А потом охнула, прижала ладони к груди и вдруг ожила всем телом.

— Миша…