Он думал, что они живут в достатке: правда открылась лишь по возвращении

Вадим кивнул, опустив голову.

— Когда мы продали дом и вещи вывозили, я забрал эту фотографию. Это единственное, что у меня осталось от вас. Я смотрел на нее каждый вечер и молился, чтобы вы были живы и здоровы, и ненавидел себя за то, что сделал.

Кирилл подошел к Вадиму и протянул руку.

— Мы не знакомы толком. Я Кирилл, твой старший брат, и я хочу, чтобы ты знал: сегодня ты не один.

Вадим посмотрел на протянутую руку, потом на Кирилла, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на изумление.

— Ты тот самый сын, о котором я узнал на станции?

Кирилл кивнул.

— Тот самый. И я хочу, чтобы ты поехал с нами. Мы заберем тебя отсюда.

Вадим отчаянно замотал головой.

— Нет. Нет. Я не заслуживаю. Я столько зла вам причинил. Я не могу принять вашу доброту после всего, что натворил.

— Именно поэтому ты ее и примешь, — твердо сказал Григорий. — Потому что в этой семье мы научились одной вещи: прощение — это не награда за заслуги. Прощение — это дар, который получают те, кто искренне раскаялся. И я вижу, что твое раскаяние искреннее.

В тот же день Вадима перевезли в Киев. Кирилл организовал перевод в лучшую онкологическую клинику города. Были наняты лучшие врачи, закуплены самые современные лекарства. Но все понимали: четвертая стадия рака поджелудочной железы не оставляла много надежд. Речь шла не о том, чтобы вылечить, а о том, чтобы последние месяцы жизни Вадима прошли в достоинстве, в тепле и в окружении семьи.

Вадиму выделили отдельную комнату в особняке, светлую, теплую, с видом на сад. Тамара каждое утро приносила ему завтрак лично и сидела рядом, пока он ел. Она рассказывала ему истории из его детства, как он однажды принес домой котенка и спрятал его под кроватью, как получил первую пятерку по математике, как пел в школьном хоре на Рождество. Вадим слушал и плакал, потому что каждая история была напоминанием о той жизни, которую он предал.

Григорий приходил к нему каждый вечер. Они играли в шахматы, медленно, молча, иногда часами. Вадим всегда проигрывал, потому что у него уже не хватало сил сосредоточиться, но Григорий никогда не торопил его и никогда не сдавался первым.

Однажды вечером, когда Вадим передвинул фигуру дрожащей рукой, он сказал:

— Папа, помнишь, ты учил меня играть в шахматы, когда мне было семь лет? Я тогда все время плакал, когда проигрывал, а ты говорил мне: «Сынок, в шахматах, как и в жизни, важен не результат, а то, как ты играешь».

— Я помню, — ответил Григорий.

— И ты знаешь, папа, я всю жизнь играл неправильно. Я делал ходы, которые приносили мне быструю выгоду, но разрушали все вокруг. Я пожертвовал самыми важными фигурами — вами, моими родителями — ради каких-то копеек, и вот теперь я проиграл.

Григорий долго молчал, потом поставил фигуру на доску и сказал:

— Нет, сынок, ты не проиграл. Ты сейчас делаешь самый правильный ход в своей жизни. Ты вернулся домой, а это значит, что партия еще не окончена.

Весть о болезни Вадима и о том, что родители его приняли, разнеслась по всей округе и далеко за ее пределами. И тогда произошло то, чего никто не ожидал. Однажды утром, через три недели после возвращения Вадима, охранник особняка позвонил Кириллу и сообщил, что у ворот стоит женщина и просит ее впустить. Она назвалась Людмилой.

Кирилл вышел к воротам и увидел свою сводную сестру, худую, постаревшую, в потертом пальто. Она стояла, опустив голову, и было видно, что каждая секунда ожидания давалась ей с трудом.

— Я знаю, что вы меня не ждали, — тихо сказала Людмила. — Я знаю, что не имею права просить о чем-то, но я узнала про Вадима, и я больше не могу так жить. Я не могу жить, зная, что мой брат умирает, а я даже не попросила прощения у мамы и папы. Я устала, Кирилл, я устала от собственной гордости. Она устала от меня, и я устала от нее.

Кирилл внимательно посмотрел на нее. В ее глазах не было той жадности, которую он видел шесть лет назад на заброшенной станции. Была только усталость, стыд и отчаяние человека, который наконец-то понял, что потерял. Он открыл ворота.

Людмилу провели в гостиную, где за столом сидели Григорий и Тамара. Когда Людмила увидела родителей, она рухнула на колени прямо с порога и поползла к ним, как ребенок, который учится ходить. Она обхватила ноги Тамары и прижалась к ним лицом.

— Мама, прости меня. Прости за то, что говорила людям, что вы умерли. Прости за то, что стыдилась вас. Вы были живы, а я хоронила вас каждый день в своих словах. Мамочка, прости.

Тамара наклонилась, подняла лицо Людмилы обеими руками и долго смотрела ей в глаза. Потом тихо сказала:

— Встань, дочка. Встань с колен. Мать не должна видеть своего ребенка на коленях. Даже если этот ребенок виноват. Встань и сядь рядом со мной.

Людмила рассказала обо всем. О том, как после их отъезда из Михайловки ее мучила совесть, но гордость не позволяла признать вину. О том, как она потеряла работу в клинике, потому что от стресса начала допускать ошибки. О том, как муж ушел, узнав, что она обманывала его все годы, рассказывая, что ее родители мертвы. О том, как она осталась одна и впервые в жизни поняла, что значит быть брошенной.

— Только когда я оказалась одна, без семьи, без работы, без единого человека, который бы обо мне позаботился, — говорила Людмила сквозь слезы, — я поняла, через что прошли вы, и мне стало так стыдно, что я не могла даже позвонить. Я каждый вечер набирала номер Артема и сбрасывала. Каждый вечер в течение двух лет.

Григорий слушал молча. Потом встал, подошел к дочери и положил свою натруженную руку ей на голову так, как делал это, когда она была маленькой девочкой и прибегала к нему после ссоры с подружками.

— Дочка, — сказал он, — я не буду тебе врать. То, что вы сделали, было очень больно. Бывали ночи, когда я лежал на бетонном полу заброшенной станции и думал: за что? Что мы сделали не так, почему наши дети нас возненавидели? Но потом я научился одной важной вещи. Ненависть — это яд, который ты пьешь сам, надеясь, что отравится кто-то другой. Я выбрал не ненавидеть. И если ты пришла сюда с искренним сердцем, ты наша дочь, и ты останешься нашей дочерью.

Людмила осталась в особняке. Ей выделили комнату, и она начала работать в фонде: сначала простой помощницей, потом, благодаря своему медицинскому образованию, стала координировать медицинские программы в резиденциях для пожилых людей. Каждый день она навещала Вадима, который с каждой неделей слабел все больше.

Они сидели вместе часами, брат и сестра, и впервые в жизни разговаривали по-настоящему: не о деньгах, не о карьере, не о том, кто лучше устроился в жизни, а о детстве, о маме, о папе, о запахе пирожков на рассвете, о песнях, которые Григорий пел вечерами, о снеге, который в Михайловке ложился на крыши домов как белое одеяло…