Он думал, что они живут в достатке: правда открылась лишь по возвращении

Кирилл протянул ей лист бумаги, исписанный неровным, дрожащим почерком. Тамара надела очки и начала читать вслух, тихо, почти шепотом.

— Мама, я знаю, что не имею права так тебя называть. Я знаю, что потерял это право в тот день, когда мы выгнали вас с папой из дома. Я пишу это письмо, потому что у меня не хватает смелости прийти лично. Мама, я умираю. Врачи говорят, что у меня рак поджелудочной железы, четвертая стадия. Мне осталось несколько месяцев, может быть, меньше. Я не прошу денег. Я не прошу наследства. Я прошу только одного, позволь мне увидеть тебя и папу еще один раз, прежде чем я уйду. Я хочу попросить прощения, глядя вам в глаза. Ни по телефону, ни через письмо, лицом к лицу. Я знаю, что не заслуживаю вашего прощения, но я молюсь каждый день, чтобы Бог смягчил ваши сердца. Ваш сын Вадим.

Тамара опустила письмо на стол, ее руки дрожали. Слезы текли по щекам, но она не издавала ни звука. Кирилл молча ждал, наблюдая за матерью.

Через долгую минуту тишины Тамара подняла голову и сказала голосом, который был одновременно твердым и полным боли:

— Разбуди отца и позвони Артему, мы едем к Вадиму сегодня.

Кирилл хотел возразить, хотел напомнить ей обо всем, что Вадим сделал, обо всех словах, которые он бросил родителям в лицо, о предательстве, о продаже дома, о годах молчания и безразличия, но одного взгляда матери было достаточно. В ее глазах он увидел то, чего не мог понять ни один бизнес-план и ни одна финансовая модель: безусловную материнскую любовь, которая не знает границ, не считает обид и не ведет счет предательствам.

Григорий спустился через полчаса. Тамара молча протянула ему письмо. Он читал медленно, водя пальцем по строчкам, как делал это всегда, потому что буквы были мелкие, а зрение уже не то. Когда он дочитал, он долго сидел молча, глядя в окно, за которым кружились снежинки, потом повернулся к жене и сказал просто:

— Поехали, он наш сын, каким бы он ни был, он наш сын.

Артем приехал через час. Когда ему рассказали о письме, он побледнел.

— Я знал, что Вадим болен, — тихо признался он. — Он звонил мне месяц назад, просил не говорить вам, потому что стыдился. Он живет один в маленькой комнате в Белой Церкви. Его жена ушла два года назад, дети не навещают. Он совсем один.

Тамара закрыла глаза и прошептала:

— Точно так же, как были одни мы. Бог показывает ему то, что он сделал нам. Но я не хочу, чтобы мой сын умирал в одиночестве. Никто не заслуживает этого. Никто.

Они выехали в Белую Церковь рано утром: Кирилл за рулем, Григорий и Тамара на заднем сиденье, Артем рядом с братом. Дорога заняла больше часа. Всю дорогу в машине царила тишина, нарушаемая только тихой молитвой Тамары, которая перебирала четки и шептала слова, которые знала наизусть уже шестьдесят с лишним лет.

Адрес, который дал Артем, привел их в старый панельный дом на окраине города. Обшарпанный подъезд, неработающий лифт, запах сырости. Кирилл помогал отцу подниматься по лестнице на четвертый этаж, а Артем поддерживал мать. Когда они подошли к двери квартиры, Тамара остановилась. Она положила руку на дверь и стояла так целую минуту, словно собирая силы.

Потом постучала. Тишина, потом медленные шаркающие шаги, щелкнул замок, дверь открылась, и перед ними стоял Вадим, но не тот Вадим, которого они помнили. Это был изможденный мужчина с ввалившимися глазами, желтой кожей и трясущимися руками. Ему было всего пятьдесят с небольшим, но выглядел он на все восемьдесят. На нем был старый вязаный свитер, дырявый на локтях, и тапочки, которые помнили лучшие времена.

Когда Вадим увидел своих родителей на пороге, его колени подкосились. Он схватился за дверной косяк и медленно сполз вниз, закрывая лицо руками. Из-под его пальцев раздались рыдания, глухие, надрывные, рвущие душу.

— Мама, папа, простите меня, простите, — повторял он снова и снова, раскачиваясь взад и вперед на полу.

Тамара опустилась рядом с ним на колени, несмотря на свои больные ноги, обняла его и прижала к себе, как делала это, когда он был маленьким мальчиком и приходил к ней после ночных кошмаров.

— Тише, сынок, тише. Мама здесь, мама рядом, все будет хорошо.

Григорий стоял в дверном проеме, и по его морщинистому лицу текли слезы. Он не мог произнести ни слова. Перед ним на полу рыдал его сын, тот самый сын, который когда-то сказал ему, что он никогда не был хорошим кормильцем, тот самый сын, который подписал документы на продажу их дома. И сейчас этот сын был сломлен, болен, одинок и просил прощения.

Григорий медленно опустился и обнял их обоих. Они просидели так на полу прихожей, обнявшись втроем, очень долго. Никто не смотрел на часы. Время остановилось. Кирилл и Артем стояли рядом, не мешая, понимая, что этот момент принадлежит только им троим: отцу, матери и блудному сыну.

Когда, наконец, слезы иссякли и все поднялись, Тамара осмотрела квартиру Вадима. Однокомнатная, с голыми стенами, с матрасом на полу вместо кровати, с пустым холодильником, в котором стояла только бутылка воды и пачка самых дешевых лекарств. На подоконнике стояла единственная фотография — старая, черно-белая, на которой были сняты молодые Григорий и Тамара в день свадьбы у церкви в Михайловке.

Тамара взяла фотографию в руки и посмотрела на Вадима.

— Ты сохранил ее?