Он думал, что просто помогает заблудившейся женщине. Роковая ошибка, вскрывшаяся спустя неделю

Егор слушал молча, потом сказал: «Я понял, работаем по-новому». С того дня он менял маршруты каждый раз. Выходил в разных направлениях, петлял по насту, шел по руслу замерзшего ручья — лед не держит следа.

Возвращался другой дорогой. Печку топил только после захода солнца, когда дым терялся в темноте и не читался с воздуха. Тамара оставалась в зимовье, но не сидела без дела.

Она думала. Это было видно, как человек думает всем телом, не только головой. Сидела прямо, руки на столе, взгляд в одну точку.

Иногда что-то писала на листках бумаги, которые Егор давал ей. Мелко, плотно, экономно. Привычка человека, который умеет работать с ограниченным ресурсом.

Потом перечитывала, рвала, жгла в печке. На двадцатый день она написала кое-что и не сожгла. Сложила листок, положила на стол, придавила кружкой.

Сказала Егору вечером: «Я написала схему. Все, что помню о деле: имена, суммы, даты, цепочки. Не все, но достаточно.

Если что-то случится со мной или с пленкой, этого хватит, чтобы начать расследование заново. При условии, что попадет к правильному человеку». Егор посмотрел на сложенный листок.

«Чащин», — сказал он. Она кивнула. «Семен Борисович Чащин.

Город. Центральная улица. Дом 17, квартира 4.

Я помню это наизусть. Он будет знать, что делать». «Запомни адрес, — сказал Егор.

— На бумаге не оставляй». Она посмотрела на него. Первый раз за все это время с чем-то похожим на теплое.

Не улыбка. Что-то тише. «Ты думаешь, как оперативник», — сказала она.

«Я думаю, как охотник, — ответил он. — Это одно и то же». Той же ночью вертолет прошел совсем низко.

Чернило небо за оконцем, прорезал прожектор. На долю секунды. Белая полоса по стене зимовья.

Буран зарычал. Тамара мгновенно оказалась на полу рядом с ним, обняла пса, прошептала что-то в ухо. Буран замолчал, лег, прижался к ней боком.

Егор смотрел на это из темноты. Она умела все. Умела молчать, умела думать, умела обращаться с оружием.

Он дал ей однажды подержать ружье. Она разобрала и собрала без единого вопроса. Умела ждать.

Умела не паниковать там, где другой человек давно бы сломался. И все же она была сломана. Не снаружи.

Внутри. Егор видел это в редкие минуты, когда она позволяла себе опустить маску. Когда смотрела в огонь и не замечала, что он наблюдает.

В такие минуты на ее лице было что-то, для чего у Кашина не было точного слова. Не горе. Не злость.

Что-то вроде бесконечного, усталого изумления человека, которому самая близкая и самая опасная угроза в жизни пришла оттуда, откуда не ждут никогда. От человека, который лежал рядом девятнадцать лет. Вертолет прошел и затих вдали.

Они долго молчали в темноте. Потом Тамара сказала тихо, никому конкретно: «Я не жалею о деле. Я жалею, что не ушла раньше.

Не из следствия. От него. Я видела знаки.

Просто не хотела видеть». Егор ничего не ответил. Иногда правильный ответ — это тишина…