Он мечтал об этой работе. Но фото в рамке заставило его порвать резюме

Отчаянным и нежным одновременно. Прощанием и обещанием. Когда оторвались друг от друга, Есения прижалась лбом к его лбу, прошептала: «Поезжай, стань счастливым, а потом вернись ко мне». Декабрь принес снег и необходимость прощаться с прошлым.

Герман понимал, перед тем как уехать, он должен закрыть все двери. Навсегда. Чтобы ничто не тянуло назад, не шептало в темноте, не ранило старыми шрамами. Он поехал на Соломенку. В район, где вырос. Где был счастлив когда-то.

Дом встретил его знакомым до боли, девятиэтажка семидесятых, серая, облезлая, с граффити на стенах и покосившимся козырьком подъезда. Герман стоял у входа, смотрел на окна пятого этажа. Там, за этими стеклами, когда-то стояло мамино пианино.

Там отец учил его чинить радиоприемник. Там он был ребенком, любимым и защищенным. Он поднялся пешком, лифт не работал, как и десять лет назад. Позвонил в дверь. Открыла Жанна. Она постарела. Сильно.

Волосы поседели, лицо осунулось, под глазами залегли темные круги. Она носила старый халат, стоптанные тапочки. Узнала его не сразу, секунду смотрела непонимающе, потом глаза расширились, лицо побледнело. «Герман?» — прошептала она.

«Здравствуйте, Жанна Аркадьевна», — сказал он спокойно. «Можно войти?». Она отступила молча, пропуская его. Квартира изменилась. Мебель старая, обшарпанная. Обои облезли, в углах плесень. На столе в гостиной пустая бутылка, немытая посуда.

Запах затхлости, запустение, одиночество. Жанна села на диван, сжала руки в замок. Герман остался стоять. «Я ничего не хотела», — начала она, и голос ее был хриплым. «Я просто… Я боялась. Боялась остаться ни с чем. У меня были долги, кредиты».

«Лев был стабильностью. А ты? Ты был угрозой. Я думала, вырастет, заберет квартиру, я останусь на улице». «И вы разрушили мою жизнь, чтобы сохранить свою», — закончил Герман. Жанна заплакала, тихо, жалко. «Прости. Пожалуйста, прости».

Герман смотрел на нее, на сломленную женщину, которая получила свою квартиру, свое место, но потеряла все остальное. Одиночество, бедность, стыд. Это было ее наказанием. Суровым, справедливым. «Вы разрушили мне юность», — сказал он негромко, но твердо.

«Вы украли у меня дом, отца, детство. Вы сделали меня бездомным, вором, человеком, который спал под мостами и воровал еду. Но я выжил. Я стал сильнее. И теперь я не держу зла». «Что?» — Жанна подняла голову, не веря. «Я прощаю вас».

Герман выдохнул, и с этими словами что-то отпустило в груди. «Но не для вас. Для себя. Жить со злостью значит дать вам власть надо мной. Я свободен. А вы? Вы живете с тем, что сделали. И это страшнее любого наказания». Он развернулся, пошел к двери.

«Герман!» — окликнула его Жанна. «Твой отец. Перед смертью он говорил о тебе. Сожалел. Плакал. Хотел найти, но не знал как». Герман остановился, не оборачиваясь. «Я знаю», — сказал он тихо. «Я простил и его». Дверь закрылась за ним.

Он спускался по лестнице, и на сердце было легко. Прошлое отпустило. Наконец-то. Вечером он поехал к Роману. Дверь открыл друг, небритый, в мятой футболке. Увидел Германа, усмехнулся. «Явился. Думал, забыл про меня». «Не забыл».

Герман прошел внутрь. Квартира не изменилась. Тот же бардак, тот же запах несвежести. «Рома, мне нужно кое-что тебе сказать». Они сели на кухне. Герман рассказал про Есению, про отношения, про предложение учиться за границей.

Роман слушал молча, лицо его каменело. «Вот, значит, как», — произнес он, когда Герман замолчал. «Ты совсем улетел. В другой мир». «Я не улетел. Я пытаюсь выкарабкаться». Герман наклонился вперед. «И ты можешь тоже». «Я?» — Роман хмыкнул.

«Куда мне, старому псу?». «Тебе двадцать восемь. Это не старость. Ты хотел быть автомехаником, помнишь? В училище поступал». «Было дело». Роман отпил воду. «Но отец спустил все. Я бросил». «Не поздно вернуться».

Герман достал из кармана свернутый лист бумаги, положил на стол. «Я записал тебе контакты онлайн-курсов. Автомеханика, ремонт двигателей. Бесплатные, платные, на выбор. А это», — он достал конверт, — «деньги. Десять тысяч. На первые курсы. Или на инструменты».

Роман смотрел на конверт, не касаясь. «Зачем?». «Потому что ты мой друг». Герман встал. «Потому что мне дали шанс, и я хочу дать его тебе. Попробуй, Рома. Ты можешь». Роман молчал долго. Потом взял конверт, зажал в кулаке.

Посмотрел на Германа, и в глазах блеснули слезы. «Спасибо, брат». Они обнялись, крепко, по-мужски. И когда Герман уходил, Роман стоял в дверях, держа конверт, и впервые за много лет на лице его было что-то похожее на надежду.

Январь. Аэропорт Борисполь. Зимнее утро. Герман стоял в зале вылета, с рюкзаком за плечами и билетом в руке. Рейс на Берлин через час. Есения рядом, в теплом пальто, щеки красные от мороза. Они обнимались долго, так долго, что люди оборачивались, улыбались.

«Я вернусь», — шептал Герман ей в волосы. «Обещаю. Вернусь, и стану достойным тебя». «Ты уже достоин», — ответила Есения, прижимаясь сильнее. «Просто стань счастливым. Это все, что мне нужно». Объявили посадку…