Он спустился туда ради любопытства, но то, что сидело внутри, заставило его бежать без оглядки

— задал Михаил первый пришедший на ум дежурный вопрос. «Ты не поверишь, но гораздо лучше, чем в своей лесной норе», — искренне ответил арестант, и в его голосе не было ни капли привычного сарказма. «Здесь вокруг меня постоянно находятся живые люди».

«У нас есть возможность общаться, спорить, даже телевизор смотреть. А еще здесь просто шикарная библиотека». Посетитель лишь неопределенно кивнул головой, не понимая, стоит ли верить этим бравадам. Но, пристально посмотрев в глаза бывшего командира, он неожиданно для себя понял — тот нисколько не кривит душой.

«Совсем скоро состоится первое официальное слушание по моему делу», — будничным тоном сообщил Кравченко, отбивая какой-то неслышный ритм пальцами по столешнице. «Ко мне уже не раз приходил следователь для снятия подробных показаний. Он пообещал, что эти бумаги станут железным основанием для пересмотра того старого дела». «Вы уверены, что семьи в итоге получат свои деньги?» — с затаенной надеждой спросил Михаил.

«Если система не даст очередного сбоя, то так оно и будет», — уверенно кивнул арестант. «А это сейчас самое главное в нашей истории». Проводник во все глаза смотрел на своего бывшего начальника. Перед ним сидел человек, который долгие годы скрывался от всего мира как затравленный зверь, а оказавшись за решеткой, рассуждал о благе совершенно чужих ему людей.

«Скажите мне честно, вы действительно ни о чем не жалеете в этой ситуации?» — задал он самый мучивший его вопрос. Кравченко взял театральную паузу, задумчиво глядя в стену, а затем медленно покачал головой. «Абсолютно не жалею», — твердо ответил он. «Я впервые за эти страшные шесть лет перестал прятаться по углам, как побитая собака.

И поверь мне, это чувство дорогого стоит». Покидая территорию следственного изолятора, Михаил в полной мере осознал всю тяжесть той цены, которую им пришлось заплатить за эту иллюзорную справедливость. Но мосты были сожжены, и возврата к прошлому уже не предвиделось. Ему оставалось лишь стиснуть зубы и продолжать двигаться вперед по выбранному пути.

Толстый рабочий ежедневник адвоката Соловенко был небрежно брошен на стол в раскрытом виде. Его страницы были густо испещрены ярко-красными пометками, из-за чего блокнот напоминал контрольную работу хронического двоечника. Юрист нервно постукивал дорогой ручкой по бумаге, не отрывая сурового взгляда от своего клиента. «Запомни как отче наш: в суде ты должен излагать только сухие факты, полностью отключив любые эмоции», — вдалбливал он эту простую истину уже в третий раз подряд.

«Твой статус в этом процессе — обычный свидетель, а не высокооплачиваемый защитник. Строго запрещаю тебе пытаться выгораживать или топить кого бы то ни было по собственной инициативе». Свидетель лишь покорно кивал головой в знак согласия, нервно стискивая в ладонях картонный стаканчик с давно остывшим кофе. Сквозь пыльное окно в кабинет пробивались первые робкие лучи апрельского солнца, но они совершенно не грели его замерзшую душу.

«А родственники погибших ребят будут присутствовать на заседании?» — поинтересовался он, гипнотизируя взглядом мутную коричневую жижу в своем стаканчике. «Всенепременно», — уверенно подтвердил Алексей Витальевич, яростно перелистывая страницы своего исчирканного блокнота. «Суд обязан официально пригласить их как самую заинтересованную сторону в этом конфликте. Вдовы, безутешные родители — все они имеют полное законное право присутствовать в зале от начала и до конца».

При этих словах перед мысленным взором Михаила мгновенно возник образ Надежды Соколенко с ее бездонными, уставшими глазами и стремительно взрослеющим сыном Денисом по правую руку. От этой картины у него мгновенно пересохло в горле. «А как же быть с Кравченко?» — задал он следующий мучивший его вопрос. «Его в обязательном порядке этапируют из следственного изолятора для дачи свидетельских показаний под присягой», — будничным тоном пояснил адвокат, с громким хлопком закрывая свой ежедневник.

«Естественно, он будет находиться там в наручниках и под усиленной охраной. Таков стандартный протокол для подобных ситуаций». Клиент обреченно кивнул и брезгливо отставил в сторону стаканчик с нетронутым кофе. Его руки тряслись так сильно, что расплескать напиток было делом одной секунды.

Здание окружного военного трибунала подавляло своей циклопической, мрачной архитектурой. Это была серая бетонная громадина с античными колоннами у центрального входа и тяжелыми государственными флагами, лениво полощущимися на весеннем ветру. Собрав всю волю в кулак, Михаил преодолел бесконечный лестничный марш, с усилием распахнул массивную дубовую дверь и оказался в просторном вестибюле. Воздух здесь был буквально пропитан въедливым запахом дешевой казенной краски, хлорки и старой архивной пыли.

В длинном, плохо освещенном коридоре уже толпились люди, разбившиеся на небольшие группки и тревожно перешептывающиеся между собой. Глаза Михаила мгновенно выхватили из толпы фигуру Надежды Соколенко. Женщина одиноко стояла возле огромного зарешеченного окна в компании своего старшего сына, который за это короткое время умудрился вымахать выше матери на полголовы. Почувствовав на себе пристальный взгляд, вдова резко обернулась и, радостно улыбнувшись, быстрыми шагами направилась к своему спасителю.

«Низкий вам материнский поклон за то, что не бросили нас в беде», — произнесла она срывающимся шепотом, крепко сжимая его холодные пальцы в своих горячих ладонях. «Мы будем молиться за ваше здоровье до конца своих дней». Михаил оказался совершенно не готов к такому всплеску эмоций и не нашел нужных слов для ответа. Он лишь смущенно закивал головой и постарался как можно деликатнее высвободить свою руку из ее стальной хватки.

Оглядевшись по сторонам, он заметил и других женщин в траурных одеждах — по их скорбным лицам было несложно догадаться, кем они приходятся погибшим. Чуть поодаль стояла сухонькая пожилая пара, явно оплакивающая своего единственного сына. Все эти люди хранили напряженное молчание, застыв в мучительном ожидании приговора, подобно струнам гитары перед сильным ударом по ним. «Прошу всех участников процесса пройти в зал заседаний», — громко объявил скучающий судебный пристав, распахивая тяжелые двустворчатые двери.

Внутреннее убранство помещения поражало своей подчеркнутой строгостью и аскетизмом: невероятно высокие потолки, массивный дубовый стол для членов высокой комиссии и стройные ряды жестких деревянных стульев для публики. Михаил занял указанное ему место в первом ряду для свидетелей и послушно сложил руки на коленях, стараясь унять внутреннюю дрожь. Вскоре в зал торжественно вошли члены комиссии — трое высокопоставленных офицеров в парадной форме, вооруженные пухлыми папками и непроницаемыми лицами. Они чинно расселись за длинным столом, и старший по званию, седовласый полковник лет пятидесяти пяти, ударом судейского молотка открыл заседание.

«Слушается резонансное дело о пересмотре официального статуса военнослужащих, трагически погибших при исполнении служебного долга», — раскатистым басом объявил он, и от звука его голоса задрожали стекла в окнах. «Приступить к допросу свидетелей». Первым к свидетельской трибуне был вызван именно Михаил. Он на ватных ногах преодолел расстояние от своего стула до полированной деревянной стойки и вцепился в нее побелевшими пальцами, пытаясь обрести хоть какую-то точку опоры.

«Суд требует от вас детального изложения всех обстоятельств той провальной операции», — строго приказал председательствующий полковник. И свидетель начал свою тяжелую исповедь с самого начала. Он подробно рассказал высокой комиссии о том, как заступил на дежурство у рации и принял шифровку от разведгруппы. Не утаил он и факта передачи этих фатально искаженных данных своему непосредственному командиру.

Он честно признался в том, что по собственной глупости и неопытности перепутал жизненно важные цифры координат дислокации отряда. Его голос звучал монотонно и бесстрастно, как учил адвокат, но при этом ладони на полированном дереве трибуны покрылись липким потом. «Вы полностью признаете свою личную халатность при приеме и передаче секретной информации?» — с металлом в голосе уточнил один из заседателей. «Так точно, ваша честь, я полностью признаю свою вину», — ответил свидетель, глядя прямо в глаза судье.

«Но смею вас заверить, что эта чудовищная ошибка была допущена далеко не только мной одним». С этими словами он извлек из внутреннего кармана пиджака заранее подготовленные адвокатом копии секретных документов и бережно положил их на стол перед изумленной комиссией. «Перед вами находится точная копия первичного рукописного рапорта офицера разведки», — принялся пояснять он, чувствуя, как к нему возвращается уверенность в своей правоте. «Как вы можете убедиться лично, эти проклятые координаты были вписаны туда с ошибкой еще на этапе визуального наблюдения».

«Вместо требуемой цифры 48 там черным по белому значится 84. Таким образом, речь идет о глобальном системном сбое в работе штабных структур, а не о банальной оплошности одного взятого связиста». Члены комиссии с нескрываемым интересом принялись изучать предоставленные бумаги, время от времени задавая свидетелю уточняющие вопросы по существу дела. Михаил отвечал на них максимально четко и лаконично, физически ощущая спиной, как родственники погибших впитывают каждое сказанное им слово, словно губка воду.

Он категорически запретил себе оборачиваться в их сторону, панически боясь встретиться с ними взглядом и потерять самообладание. «Суд закончил опрос данного свидетеля, вы можете занять свое место», — наконец сжалился над ним полковник. Отработав свою партию, Михаил буквально рухнул на свободный стул. Его трясло так сильно, что пришлось спрятать ходящие ходуном руки между коленями, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания.

В этот момент боковая дверь зала заседаний со скрипом отворилась. В помещение вошел вооруженный до зубов конвоир, который вел на коротком поводке закованного в наручники Кравченко. Подсудимый выглядел изможденным и сильно постаревшим, его волосы покрылись густой сединой, но при этом он держал спину неестественно прямо, а подбородок — высоко поднятым. Конвойный подвел его к центральной трибуне и застыл за его спиной словно изваяние.

«Назовите суду свои фамилию, имя и отчество», — сухо потребовал судья после установления личности. «Кравченко Богдан Степанович», — громко и четко отчеканил бывший офицер, глядя прямо перед собой. «Суд желает знать, по какой конкретно причине вы незаконно скрывались от правосудия на протяжении долгих шести лет?»