Он спустился туда ради любопытства, но то, что сидело внутри, заставило его бежать без оглядки

— задал председатель свой главный вопрос. Подсудимый выдержал театральную паузу, словно взвешивая каждое слово, а затем ответил на удивление спокойно: «Я просто не нашел в себе душевных сил жить в обществе с таким тяжким грузом вины на совести.

Я искренне полагал, что мой уход в небытие станет лучшим выходом из сложившейся ситуации. Как оказалось впоследствии — я жестоко ошибался в своих расчетах». После этого комиссия перешла к детальному допросу по обстоятельствам злополучного боя. Кравченко отвечал на вопросы предельно четко, по-военному лаконично и без малейших попыток переложить ответственность на чужие плечи.

Он полностью подтвердил тот факт, что изначальная шифровка от разведчиков содержала в себе фатальную ошибку. Он честно признался, что в условиях дефицита времени банально не успел перепроверить эту информацию по альтернативным каналам связи. Но при этом он твердо стоял на том, что как командир подразделения несет полную единоличную ответственность за любой провал, хотя объективно его вина в этой трагедии была лишь косвенной. «Скажите суду откровенно, почему вы не попытались доказать свою невиновность по горячим следам?» — поинтересовался самый молодой из членов комиссии.

«Я предпринимал такие попытки, и неоднократно», — с горечью в голосе ответил арестант, до боли сжимая стальные браслеты наручников. «Но высокие чины в штабе просто заткнули мне рот, не желая выносить сор из избы. Вот тогда-то я окончательно опустил руки и сломался». Эти страшные слова тяжелым свинцом повисли в душном воздухе зала заседаний, заставив присутствующих поежиться от дискомфорта.

«Суд предоставляет слово законным представителям семей погибших военнослужащих», — торжественно объявил председательствующий полковник. С первого ряда медленно, опираясь на тросточку, поднялась та самая сухонькая старушка в черном траурном платке. Ее руки, сжимающие спинку впереди стоящего стула, мелко и безостановочно дрожали. «Ответьте мне, как перед Богом, за что вы так жестоко поступили с нами?» — задала она свой страшный вопрос, глядя прямо в глаза подсудимому.

«Мы ведь столько лет оплакивали вас как героя, погибшего смертью храбрых. Мы пролили реки слез над вашей пустой могилой. А вы, оказывается, все это время благополучно отсиживались в теплом укрытии, спасая свою шкуру». Услышав этот крик души, Кравченко буквально окаменел и опустил свой покаянный взгляд в пол. Лишь спустя минуту тягостного молчания он нашел в себе силы поднять голову и посмотреть в глаза убитой горем матери.

«Я не знаю, как мне оправдаться перед вами», — произнес он надтреснутым, тихим голосом. «В тот момент я проявил непростительную слабость и просто не смог поступить иначе. Я молю вас о прощении, хотя и понимаю, что не заслуживаю его». Старушка без сил рухнула обратно на свой стул и закрыла залитое слезами лицо дрожащими руками.

Сидевшие по соседству женщины бросились ее утешать, ласково поглаживая по сгорбленной спине и шепча слова утешения. Вслед за ней с места поднялась Надежда Соколенко. Она очень долго, не мигая, смотрела на стоящего у трибуны человека, словно пытаясь заглянуть в самые потаенные уголки его измученной души. «Я не держу на вас зла и ни в чем вас не обвиняю», — наконец произнесла она звенящим от напряжения голосом.

«Эта проклятая война ломает судьбы абсолютно всех людей без разбора. Кого-то она убивает мгновенно, а из кого-то вытягивает жилы годами». Михаил краем глаза заметил, как после этих слов арестант еще ниже опустил свою поседевшую голову, а его широкие плечи мелко затряслись от беззвучных рыданий. «Судебная комиссия удаляется в совещательную комнату для вынесения окончательного вердикта», — громко огласил полковник, решительно поднимаясь из-за стола.

Все присутствующие в зале синхронно встали со своих мест, провожая судей почтительными взглядами. Как только за членами комиссии захлопнулась тяжелая дверь, в помещении вновь воцарилась невероятно напряженная, звенящая тишина. Никто из зрителей не осмеливался проронить ни звука, люди сидели затаив дыхание, словно боясь спугнуть удачу неосторожным словом. Михаил безучастно смотрел в огромное окно, за которым по ярко-голубому весеннему небу неспешно проплывали пушистые белые облака.

Казалось, что стрелки часов в зале суда вообще остановили свой ход. Прошел томительный час ожидания. Возможно, времени прошло даже больше, сейчас это было уже совершенно неважно. Наконец боковая дверь отворилась, и члены комиссии в полном составе вернулись на свои рабочие места.

Председательствующий полковник одернул китель, взял в руки отпечатанный на машинке лист бумаги и начал зачитывать текст громким, поставленным голосом. «Внимательно изучив все вновь открывшиеся обстоятельства, суд постановил: результаты первоначального расследования подлежат немедленной отмене. Комиссия официально признает наличие грубой системной ошибки при формировании и передаче шифрованных координат объекта. На основании вышеизложенного, статус всех погибших в данной операции военнослужащих подлежит изменению на «Погибшие при непосредственном исполнении служебного долга».

С этого момента семьи потерпевших приобретают полное законное право на получение максимальных страховых компенсаций и всех сопутствующих социальных льгот в соответствии с действующим законодательством». Эти слова стали детонатором для мощнейшего эмоционального взрыва среди публики. Половина зала начала неистово аплодировать, остальные же просто разрыдались в голос, не в силах сдерживать накопившееся за эти годы напряжение. Надежда Соколенко крепко прижала к себе растерянного Дениса, а тот, как взрослый мужчина, неуклюже поглаживал рыдающую мать по вздрагивающей спине.

Один лишь Михаил продолжал сидеть на своем стуле, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Он физически ощущал, как тот ледяной панцирь, сковывавший его душу все эти страшные шесть лет, начинает медленно, со скрипом, трескаться и осыпаться на пол. В этот момент конвойные взяли Кравченко в плотное кольцо и повели его к выходу из зала. Когда они поравнялись с рядом свидетелей, взгляды бывшего командира и его связиста на секунду пересеклись.

Арестант одарил своего спасителя едва заметным кивком головы, но Михаилу не нужны были лишние слова, чтобы понять этот жест. В этой грязной истории они оба заплатили невероятно высокую цену за свою свободу. Просто у каждого из них эта цена была своя. Михаил покинул здание суда самым последним, когда страсти уже немного улеглись.

Счастливая Надежда Соколенко специально дожидалась его на высоких гранитных ступенях, чтобы еще раз броситься ему на шею. «Вы даже не представляете, какое чудо вы для нас совершили!» — захлебываясь слезами благодарности, лепетала вдова. «Вы вернули нашим детям веру в справедливость! Храни вас Господь!»

Ошеломленный мужчина лишь неуклюже приобнял ее за плечи в ответ, ласково похлопал по спине и поспешил отстраниться, избегая излишних нежностей. Вслед за ней к нему начали подходить и другие родственники погибших, горячо пожимая ему руки и осыпая словами искренней признательности. Он вежливо кивал в ответ, натягивал на лицо дежурную улыбку, но в глубине его души царила звенящая, холодная пустота. Вырвавшись наконец из этих удушливых объятий, он выскочил на шумную улицу и буквально рухнул на водительское сиденье своего внедорожника.

Повернув ключ зажигания, он вырулил на проезжую часть и покатил в сторону своего одинокого жилища. В салоне автомобиля стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь мерным шуршанием широких шин по нагретому солнцем асфальту. Всю дорогу домой Михаил не переставал анализировать произошедшие события: справедливость наконец-то восторжествовала в полном объеме. Несчастные сироты в ближайшее время получат миллионные компенсации и обеспеченное будущее.

А Кравченко понесет заслуженное наказание за свой проступок. Вроде бы все сложилось абсолютно правильно, логично и даже красиво. Но почему же тогда у него на душе скребут такие огромные кошки? Почему вместо ожидаемой эйфории он испытывает лишь чудовищную, выматывающую усталость?

И куда подевалось то самое вожделенное чувство душевного покоя? Добравшись до своего жилища, он даже не стал вытаскивать ключ из замка зажигания, а просто сидел в кромешной темноте салона, тупо уставившись в приборную панель. За тонированными стеклами машины уже вовсю сгущались густые вечерние сумерки. Да, справедливость в этом мире определенно существует.

А вот душевного покоя в нем днем с огнем не сыщешь. В сухом остатке у него появились лишь новые, еще более сложные вопросы без единого правильного ответа. Плотный бумажный конверт пролежал на его обеденном столе целых три долгих дня, прежде чем он нашел в себе мужество вскрыть его. Обратный адрес на нем был выведен невероятно корявым, сильно дрожащим старческим почерком.

Уволенный из архива майор предпочитал писать послания от руки, как он привык это делать еще добрых полвека назад. Михаил нетерпеливо надорвал плотную бумагу и извлек на свет сложенный вчетверо тетрадный листок. «Меня ожидаемо вышвырнули со службы с волчьим билетом», — гласили первые строки письма. «Они лишили меня всех заслуженных ведомственных надбавок к жалкой пенсии.

Но сажать за решетку не рискнули, видимо, побоялись поднимать шум из-за моего преклонного возраста и былых боевых заслуг. И знаешь что? Я ни о чем не жалею в этой жизни. Я поступил как настоящий офицер, и мой покойный Тёмка наверняка гордился бы своим стариком». Михаил перечитывал это короткое, но невероятно емкое послание дважды, трижды, а то и четырежды подряд.

Он то аккуратно складывал бумажку обратно в конверт, то вновь нервно вытаскивал ее на свет божий. Он совершенно запутался в собственных эмоциях и не понимал, что именно должен сейчас чувствовать: огромное облегчение, жгучую вину или бесконечную благодарность этому человеку. Все эти противоречивые чувства слились в один тугой, пульсирующий ком где-то в области солнечного сплетения. Наконец он отложил письмо в сторону и тяжело подошел к распахнутому настежь окну.

За стеклом раскинулась бескрайняя июньская Карпатская чаща — сочная, зеленая, бурлящая жизнью. Со дня того исторического судебного заседания минуло уже долгих два месяца. За это время Михаил успел полноценно вернуться к своей привычной работе гидом, исправно водя толпы любопытных туристов по самым живописным и опасным таежным тропам. Он с энтузиазмом показывал городским жителям свежие следы медведей и проводил мастер-классы по разведению костров под проливным дождем.

Он выкладывался на маршрутах на все сто процентов, демонстрируя высочайший уровень профессионализма и сосредоточенности. Очарованные его мастерством клиенты писали восторженные отзывы в интернете и оставляли весьма щедрые чаевые за отлично проведенное время. Но с наступлением темноты эта идиллия мгновенно рушилась, и к нему возвращалась изматывающая бессонница. Он часами лежал в своей холодной постели, бессмысленно пялясь в темный потолок, и его мысли неизменно возвращались к фигуре Кравченко, отбывающего свой срок…